— А где тебе и найти лучших советников, если не среди святых отцов, лорд мой? — вспыхнула Гвенвифар. Жуткое слово «Авалон» она терпеть не могла; ее пугала самая мысль о том, что Артур дал обет оберегать и хранить тамошние языческие обычаи.
Они вошли в зал, где горел огонь, Ланселет осторожно усадил короля в кресло, и тот раздраженно отмахнулся:
— Да уж, устройте старика у очага и принесите ему ночной горшок: дивлюсь я, что вы позволяете мне носить сапоги и штаны вместо ночной рубашки!
— Дорогой мой лорд… — начала было Гвенвифар, но Ланселет положил руку ей на плечо.
— Не тревожься, родственница; все мужчины таковы: капризничают и брюзжат, когда больны. Артур сам не понимает, как хорошо устроился: за ним ходят прекрасные дамы, к его услугам изысканные яства, и чистые повязки, и столь презираемые им горшки… А вот я лежал раненым в военном лагере, и ухаживал за мной вечно всем недовольный старикашка — он был хром и сражаться не мог, — и валялся я в собственном дерьме, поскольку с места сдвинуться не мог, и никто и не думал подойти ко мне и помочь подняться, и приносили мне лишь кислое пиво да сухари, чтобы в пиве размачивать. А ну, перестань ворчать, Артур, а не то я уж позабочусь, чтобы ты лечил свою рану мужественно и стойко, как подобает солдату!
— Да уж, этот и впрямь позаботится, — фыркнул Артур, тепло улыбаясь другу. — Не слишком-то ты боишься своего короля, принц Галахад… — Артур взял из рук жены роговую ложку и принялся поглощать месиво из горячего вина с хлебом и медом. — До чего вкусно; и притом согревает; и пряности там есть, не так ли — те самые пряности, что ты велела мне прислать из Лондиниума…
Подошедший Кэй забрал у короля пустую чашу.
— Ну, и как поживает твоя рана после часовой прогулки, лорд мой? По-прежнему болит и ноет?
— Меньше, чем в прошлый раз; вот и все, что я могу сказать, — отозвался Артур. — Впервые в жизни я узнал, что такое настоящий страх: я испугался, что умру, не завершив трудов своих.
— Господь того не допустит, — вступилась Гвенвифар. Артур погладил жену по руке.
— Вот и я себе так говорил, однако внутренний голос твердил мне, что это — великий грех гордыни: страшиться, что я сам или кто-либо другой незаменимы для воплощения Господнего замысла… Долго размышлял я обо всем об этом, пока лежал в постели, не в силах подняться.
— Сдается мне, мало чего оставил ты незавершенным, если не считать окончательной победы над саксами, лорд мой, — вмешался Кэй. — Но теперь пора тебе лечь; прогулка утомила тебя.
Артур вытянулся на постели; Кэй забрал его одежду и осмотрел глубокую рану, что до сих пор слегка сочилась гноем сквозь ткань.
— Я пошлю за женщинами; надо бы снова наложить горячие повязки; ты разбередил рану. Хорошо еще, от ходьбы она не открылась.
Женщины принесли дымящиеся котелки, намешали трав и наложили на рану пропитанные водой и сложенные в несколько раз куски ткани — такие горячие, что Артур дернулся и не сдержал крика.
— Ага, и все равно, Артур, можешь почитать себя счастливцем, — отозвался Кэй. — Если бы меч скользнул в сторону на расстояние ладони, у Гвенвифар появилась бы причина для горя куда более весомая, а ты бы прославился по всей земле как король-кастрат… прямо как в древней легенде! Ты ведь помнишь эту байку… король ранен в бедро, силы его убывают, и хиреет и увядает земля — до тех пор, пока не явится юноша, способный возродить ее плодородие…
Гвенвифар так и передернулась.
— Отличная история, что и говорить: в самый раз для слуха раненого! — раздраженно бросил Артур, беспокойно ворочаясь: обжигающе-горячий компресс причинял невыносимую боль.
— А я думал, ты оценишь, насколько тебе повезло: ведь земля твоя не увянет и не станет бесплодной, — отозвался Кэй. — А к Пасхе, смею надеяться, если посчастливится, королева понесет…
— Дай-то Боже, — откликнулся Артур, но Гвенвифар, вздрогнув, отвела глаза. Да, она вновь зачала, и вновь ее постигла неудача — да так быстро, что она даже толком осознать не успела, что беременна… неужто так будет всегда? Или она бесплодна, или Господь карает ее за то, что она не тщится денно и нощно сделать своего мужа лучшим христианином?
Прислужница сняла повязку и собиралась уже заменить ее на свежую. Артур потянулся к Гвенвифар.
— Нет, пусть это сделает госпожа моя, у нее руки нежнее… — промолвил он, и Гвенвифар послушно взялась за дымящуюся ткань — такую обжигающе-горячую, что едва не обварила себе пальцы; однако Гвенфивар радовалась боли, точно искуплению. Это она во всем виновата, она и только она; надо было Артуру отослать от себя бесплодную женщину и взять жену, способную подарить ему ребенка. Ему вообще не следовало на ней жениться; ведь к тому времени ей уже исполнилось восемнадцать, и лучшие для деторождения годы для нее остались позади. Может статься…
