— Это мои сыновья! — вскричала она.
И в самом деле, не прошло и нескольких минут, как Балан и его приемный брат Балин, сын Гавана, вошли в комнату, пригибаясь, чтобы не удариться головой о низкую притолоку.
— Матушка, — промолвил Балан и наклонился к ее руке. И только потом обернулся к Вивиане и низко поклонился ей: — Госпожа моя.
Вивиана погладила старшего из своих сыновей по щеке. Этот, в отличие от Ланселета, красотой похвастаться не мог; он уродился дородным, дюжим увальнем, вот только глаза его, темные и выразительные, были в точности как у матери — или у Ланселета. Крепко сбитый, сероглазый Балин заметно уступал ему ростом. Вивиана знала: он старше ее сына лишь на каких-нибудь десять дней. Светловолосый и румяный, внешностью он пошел в мать: именно такова когда-то была сама Присцилла.
— Бедная моя матушка, — прошептал он, поглаживая недужную по руке. — Но теперь, когда госпожа Вивиана приехала помочь тебе, ты очень скоро исцелишься, верно? Как же ты исхудала, матушка; надо бы тебе постараться побольше есть, и ты вновь окрепнешь и поправишься…
— Нет, — прошептала она, — окрепну я лишь тогда, когда буду трапезовать с Иисусом в Небесах, милый мой сын.
— Ох, нет, матушка, не говори так, — воскликнул Балин, а Балан, поймав взгляд матери, лишь вздохнул. И совсем тихо произнес — так, чтобы ни Присцилла, ни ее сын не услышали:
— Балин отказывается видеть, что она умирает, госпожа моя… то есть матушка. Все упрямо твердит, что она поправится. Я так надеялся, что она отмучается осенью, когда все мы заболели лихорадкой, да только она всегда была такая сильная… — Балан покачал головой; его бычья шея побагровела от натуги. На глазах выступили слезы; Балан поспешно смахнул их прочь. Спустя некоторое время Вивиана велела всем выйти, сославшись на то, что больной необходим отдых.
— Попрощайся с сыновьями, Присцилла, и благослови их, — велела Владычица, и глаза Присциллы слабо вспыхнули.
— Хотелось бы мне, чтобы мы и впрямь простились навеки, пока мне хуже не стало… не хочу я, чтобы они видели меня такой, как нынче утром, — пробормотала она, и во взгляде ее Вивиана прочла ужас. Она склонилась к уху больной и мягко проговорила:
— Думаю, могу пообещать избавить тебя от боли, моя дорогая, если именно такого конца ты хочешь.
— Пожалуйста, — взмолилась умирающая, и похожие на птичьи когти пальцы настойчиво стиснули руку Владычицы.
— Тогда я оставлю тебя с сыновьями, — успокаивающе проговорила Вивиана, — ибо они оба — твои сыновья, дорогая моя, даже если и родила ты лишь одного. — И Владычица вышла из комнаты. Снаружи ждал Гаван.
— Принесите мои переметные сумы, — потребовала Вивиана и, получив желаемое, порылась в одном из карманов. А затем обернулась к хозяину дома. — Сейчас ей ненадолго сделалось легче, но дальнейшее не в моих силах; я могу лишь положить конец ее мукам. Думается мне, именно этого она и желает.
— Значит, надежды нет никакой?
— Никакой. Для нее ничего не осталось в этой жизни, кроме страданий, и не думаю я, что Богу вашему угодно продлить ее муки.
— Она часто говорила… часто жалела о том, что у нее недостало мужества броситься в реку, пока еще были силы дойти до берега, — проговорил потрясенный Гаван.
— Значит, пора ей уйти с миром, — тихо произнесла Вивиана, — но я хочу, чтобы ты знал: все, что я делаю, я делаю с ее собственного согласия…
— Госпожа, — промолвил Гаван, — я всегда тебе доверял, а моя жена любит тебя всей душою и тоже верит тебе безоговорочно. Большего я не прошу. Если на этом муки ее закончатся, я знаю, что она станет благословлять тебя. — И с искаженным от горя лицом он вновь проследовал за Вивианой во внутреннюю комнату. Присцилла тихо беседовала с Балином; вот она выпустила ладонь сына, и тот, рыдая, подошел к отцу. Умирающая протянула изможденную руку Балану и срывающимся голосом произнесла:
— И ты тоже был мне хорошим сыном, мальчик мой. Присматривай за своим приемным братом и, прошу тебя, помолись за мою душу.
— Обещаю, матушка, — отозвался Балан и нагнулся было обнять ее, но больная тихонько вскрикнула от боли и страха, так что юноша ограничился тем, что осторожно пожал ее иссохшую руку.
— Лекарство для тебя готово, Присцилла, — промолвила Вивиана. — Пожелай всем доброй ночи и засыпай…
— Я так устала, — пожаловалась умирающая. — До чего отрадно будет заснуть… благословляю тебя, Владычица, и твою Богиню тоже…
— Во имя той, что дарует милосердие, — прошептала Вивиана, приподнимая Присцилле голову так, чтобы она могла проглотить снадобье.
— Я боюсь отпить… лекарство горькое, и, стоит мне что-нибудь проглотить, тут же возвращается боль… — выдохнула Присцилла.
— Клянусь тебе, сестра моя, как только ты это выпьешь, никакой боли больше не будет, — твердо заверила Вивиана, наклоняя чашу. Присцилла сделала глоток — и из последних сил погладила Вивиану по щеке.
— Поцелуй и ты меня на прощанье, Владычица, — промолвила она со страдальческой улыбкой, и Вивиана прикоснулась губами к морщинистому лбу.
