— Матушка моя, моя матушка умерла! — в отчаянии восклицал он.
— Замолчи, она была мне приемной матерью, да что там — просто матерью, — яростно выкрикнул Балан, но тут же лицо его смягчилось. — Ах, брат мой, брат мой, и я тоже горюю; так зачем нам ссориться? Полно тебе, успокойся, выпей вина; страдания ее кончились, она ныне с Господом — так не лучше ли помолиться за ее душу, нежели браниться и вздорить? Полно, брат, полно: поешь, отдохни, ты ведь тоже устал.
— Нет! — заорал Балин. — Не знать мне отдыха под этим кровом, пока здесь находится гнусная чародейка, убившая мою мать!
Подоспевший Гаван, бледный и разъяренный, ударил сына по губам.
— Умолкни! — приказал он. — Владычица Авалона — наша гостья и наш друг! И да не осквернишь ты гостеприимство этого дома своими кощунственными речами! Присядь, сын мой, и поешь, или ненароком произнесешь слова, о которых все мы пожалеем!
Но Балин лишь озирался по сторонам, точно дикий зверь.
— Ни есть, ни отдыхать не стану я под этим кровом, пока здесь эта… эта женщина.
— Ты смеешь оскорблять мою мать? — промолвил Балан.
— Стало быть, все вы против меня! — воскликнул Балин. — Так я уйду прочь из дома, где обрела приют погубительница моей матери! — И, развернувшись, он выбежал за дверь. Вивиана рухнула в кресло, подоспевший Балан предложил ей руку, а Гаван налил вина.
— Выпей, госпожа, — промолвил он, — и прошу, позволь мне извиниться за сына. Он вне себя; но скоро рассудок вернется к нему.
— Не пойти ли мне за ним, отец, как бы он чем-нибудь не повредил себе? — спросил Балан, но Гаван покачал головой.
— Нет-нет, сынок, побудь здесь, со своей матерью. Уговорами ему сейчас не поможешь.
Дрожа всем телом, Вивиана пригубила вина. И она тоже всей душой скорбела о Присцилле и о том времени, когда обе они были молоды и каждая — с младенцем на руках… До чего прелестна была хохотушка Присцилла, вместе они смеялись и играли с малышами, а теперь вот Присцилла мертва, истерзана мучительным недугом, и Вивиана своей рукою поднесла ей чашу смерти. То, что она лишь исполнила волю самой Присциллы, облегчало ей совесть, однако горя ничуть не умеряло.
— Ты ведь тоже ее любила, — произнес он. — Не тревожься о Балине, Владычица, со временем к нему вернется способность рассуждать здраво. Когда в голове у него прояснится, он поймет: то, что ты сделала, было для нашей матери деянием великого милосердия… — Он прервался на полуслове; массивные его щеки медленно наливались багрянцем. — Ты сердишься на меня, Владычица, что я по-прежнему почитаю матерью ту, что нынче умерла?
— Это более чем понятно, — отозвалась Вивиана, отхлебывая горячего вина и поглаживая заскорузлую руку сына. Когда-то эта рука была такой крохотной и нежной, что она могла спрятать ее в своей, точно тугой розовый бутончик, а теперь вот ее собственная кисть теряется в его ладони. — Богине ведомо, она была тебе больше матерью, нежели когда-либо я.
— Да, я мог бы знать заранее, что ты все поймешь, — проговорил Балан. — Вот и Моргейна мне так же сказала, когда я в последний раз видел ее при Артуровом дворе.
— Моргейна? Так она сейчас при дворе Артура, сын мой? Она была там, когда ты уезжал?
Балан удрученно покачал головой.
— Нет, госпожа, с тех пор, как я в последний раз ее видел, прошло вот уже несколько лет. Она уехала от двора, дай-ка подумать… до того, как Артур получил свою тяжкую рану… да ведь на летнее солнцестояние три года исполнится! Я думал, она при тебе, на Авалоне.
Вивиана покачала головой и облокотилась о поручень высокого кресла.
— Я Моргейну не видела со времен Артуровой свадьбы. — И тут ей пришло в голову, что Моргейна вполне могла уехать за море. — А как твой брат Ланселет? — полюбопытствовала она у сына. — Он по-прежнему при дворе или вернулся в Малую Британию?
