— Вот уж воистину, чертог Артура оскудел, — по своему обыкновению, вкрадчиво произнес он. — Но не опасно ли отправлять детей и женщин в путь, когда земля охвачена войною?
— Так далеко в глубь острова саксы еще не добрались, — возразил Артур, — и, если с отъездом не мешкать, никакой опасности нет. Мне придется выделить пятьдесят человек, — то-то неблагодарная это миссия! — они не пойдут в битву, но будут охранять Камелот. Королеве Моргаузе лучше оставаться там, где она сейчас — в Лотиане; и рад я, что сестра моя при ней!
— Моргейна? — Лот покачал головой. — Вот уже много лет, как из Лотиана она уехала! Ну надо же, надо же! Хотел бы я знать, куда она отправилась? И главное, с кем? Я всегда говорил: эта юная особа не так проста, как кажется на первый взгляд! Но почему ты выбрал Камелот, лорд мой Артур?
— Крепость легко оборонять, — пояснил король. — Пятьдесят воинов продержатся там до второго пришествия Христа. Если бы я оставил женщин здесь, в Каэрлеоне, мне пришлось бы вывести из битвы две сотни рыцарей, если не больше. В толк не могу взять, с какой стати мой отец сделал Каэрлеон своей крепостью: я надеялся, что мы всем двором успеем перебраться в Камелот до того, как снова нагрянут саксы, и тогда им пришлось бы идти к нам походным маршем через всю Британию, а мы сразились бы с ними там, где сочли бы нужным. Если бы мы завели их в болота и озера Летней страны, где за год местность меняется до неузнаваемости, так трясины и топи сослужили бы нам службу не хуже, чем луки, стрелы и топоры; а малый народец Авалона добил бы оставшихся кремневыми стрелами.
— Как раз за этим они и идут, — отозвался Ланселет, отрываясь от карты на камнях и выпрямляясь на коленях. — Авалон уже выставил три сотни бойцов; говорят, придут и еще. А мерлин, когда я беседовал с ним в последний раз, сказал, что с острова выслали конных гонцов и в твои земли, лорд мой Уриенс, так что весь Древний народ, живущий в твоих холмах, встанет под наши знамена. Итак, у нас есть легион: конница для битв на равнине, и каждый всадник, закованный в доспехи и вооруженный копьями, выстоит против дюжины саксов или даже более. Затем, у нас есть без счету пехотинцев, лучников и мечников, способных сражаться в холмах и долинах. А еще люди Племен, с топорами и пиками, и Древний народ — эти сражаются из засады и, оставаясь невидимыми, посылают во врагов стрелы. Думаю, с таким войском мы дадим отпор всем саксам, сколько есть в Галлии и на берегах большой земли!
— Именно это нам и предстоит, — промолвил Лот. — Я сражался с саксами со времен Амброзия; вот и Уриенс тоже; однако никогда еще не доводилось нам иметь дела с таким войском, что движется на нас сейчас!
— Со времен моего коронования я знал, что однажды этот день настанет: так предрекла Владычица Озера, вручая мне Эскалибур. А теперь она велит всему народу Авалона встать под знамя Пендрагона.
— Все мы там будем, — заверил Лот, но Гвенвифар содрогнулась, и Артур заботливо промолвил:
— Родная моя, ты весь день провела в седле, да и накануне тоже не отдыхала, а на рассвете тебе снова в путь. Не позвать ли мне твоих дам, чтобы уложили тебя в постель?
Королева покачала головой и сцепила руки на коленях.
— Нет, я не устала, нет… Артур, не подобает того, чтобы язычники Авалона, почитатели чародейства, сражались на стороне христианского короля! А когда ты призовешь их под это богомерзкое знамя…
— Королева моя, ты предпочла бы, чтобы люди Авалона сидели сложа руки, глядя, как дома их разоряют саксы? Ведь Британия — и их родина тоже; они станут сражаться, как и мы, чтобы уберечь свою землю от захватчиков-варваров. А Пендрагон — их законный король; ему принесли они клятву…
— Я не про то, — отозвалась Гвенвифар, стараясь, чтобы голос ее не дрожал, точно у малолетней девчонки, дерзнувшей заговорить на совете мужей.
— Выходит, я тебе тоже враг, Гвенвифар? — проговорил Ланселет, потрясенно глядя на собеседницу. Она покачала головой:
— Ланселет, ты — христианин.
— Моя мать — та самая злобная Владычица Озера, которую ты осуждаешь за чародейство, — отозвался он, — а сам я воспитывался на Авалоне, и Древний народ — мой народ. Мой родной отец, христианский король, тоже заключил Великий Брак с Богиней ради своей земли! — Вид у него был суровый и рассерженный.
