— На мой взгляд, никакой разницы нет, ешь ли ты мясо, рыбу или зерно, — промолвил Кевин, — хотя христиане так и носятся со своими постами; по крайней мере, Патриций — он сейчас при Артуре епископом. А ведь встарь братья, живущие на Авалоне вместе с нами, повторяли слова Христа: дескать, не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст[11]; так что должно человеку смиренно вкушать все дары Божий. Вот и Талиесин так говорит. Однако что до меня… ты, конечно же, знаешь, что на определенном уровне Таинств то, что ты ешь, оказывает сильнейшее воздействие на разум… сейчас я не дерзну есть мясо, от него я пьянею сильнее, чем от избытка вина!
Моргейна кивнула: этот опыт был ей не внове. Давным-давно, когда она пила настои священных трав, есть она могла лишь самую малость хлеба и плоды; даже сыр и вареная чечевица казались слишком сытными; даже от них ей делалось дурно.
— Но куда же ты направляешься теперь? — осведомился Кевин и, услышав ответ, уставился на нее во все глаза, точно на безумную. — В Каэрлеон? Но зачем? Там же ничего нет… наверное, ты не знаешь, и трудно же мне в это поверить!.. Артур отдал Каэрлеон одному из своих рыцарей, отличившихся в битве. А в праздник Пятидесятницы вместе со всем двором перебрался в Камелот — этим летом вот уж год тому будет. Талиесину очень не понравилось, что Артур справил новоселье в день христианского праздника, но тот хотел порадовать королеву: он теперь во всем к ней прислушивается. — Кевин еле заметно поморщился. — Но если ты не слышала о битве, так, наверное, не знаешь и того, что Артур предал народ Авалона и Племена.
Чаша с вином в руке Моргейны так и застыла в воздухе.
— Кевин, за этим я и приехала, — промолвила молодая женщина. — Я слыхала, будто Врана нарушила молчание и предсказала что-то вроде этого…
— Да это уже не только пророчество, — отозвался бард. Он неуютно заерзал и вытянул ноги, словно от долгого сидения на земле в одном положении тело его начинало болеть и ныть.
— Артур предал — но как? — у Моргейны перехватило дыхание. — Он ведь не отдал их в руки саксов?
— А, значит, ты и впрямь не слышала. Племена связаны обетом следовать за знаменем Пендрагона; так они клялись на церемонии возведения его в королевский сан, и до него — на коронации Утера… и малый народец, что жил здесь еще до прихода Племен, он тоже пришел, с бронзовыми топорами, кремневыми ножами и стрелами, — они, как и фэйри, на дух не переносят холодного железа. Все, все поклялись следовать за Великим Драконом. А Артур их предал… отказался от драконьего знамени, хотя мы в один голос умоляли, чтобы он передал стяг Гавейну или Ланселету. Но Артур дал обет, что на поле битвы при горе Бадон поднимет лишь знамя креста и Пресвятой Девы — и никакое иное! И так он и поступил.
Моргейна в ужасе глядела на собеседника, вспоминая коронование Артура. Даже Утер не давал такой клятвы народу Авалона! И отречься — от такого?
— И Племена его не покинули? — прошептала молодая женщина.
— Некоторые уже были близки к этому, — отозвался Кевин, с трудом сдерживая гнев. — А многие из Древнего народа, жители валлийских холмов, и в самом деле ушли домой, когда над войском подняли знамя с крестом, и король Уриенс не смог их удержать. Что до остальных… ну, мы-то знали в тот день, что саксы поставили нас, что называется, между молотом и наковальней. Или мы пойдем в битву за Артуром и его рыцарями, или судьба нам жить под саксонским владычеством, ведь это — та самая, давным-давно предсказанная великая битва. Кроме того, в руках у короля — волшебный меч Эскалибур из числа Священных реликвий. Похоже, даже Богиня сознавала, что, ежели в земле утвердятся саксы, ей же самой хуже придется. И Артур отправился на бой, и Богиня даровала ему победу. — Кевин протянул Моргейне флягу с вином, та покачала головой, и он отхлебнул сам.
— Вивиана уже собиралась приехать с Авалона и обвинить его в клятвопреступлении, — промолвил Кевин, — но ей не хочется делать этого перед всем народом. Так что в Камелот еду я, напомнить Артуру о его обете. А если он и теперь откажется внять, Вивиана поклялась, что сама явится в Камелот в тот день, когда все подданные обращаются к королю с прошениями; Артур же дал слово, что на Пятидесятницу лично всех выслушает и рассудит. И тогда, грозится Вивиана, она встанет перед королем, как самая обычная просительница, и сошлется на данную им клятву, и напомнит, какая участь ждет не сдержавшего слово.
— Дай Богиня, чтобы Владычице Озера не пришлось так унижаться, — откликнулась Моргейна.
— И я тоже обратился бы к нему не со словами увещевания, но в гневе, но здесь не мне решать, — промолвил Кевин, протягивая руку. — А теперь не поможешь ли мне подняться? Думаю, кобыла моя довезет двоих, а если нет, то, добравшись до города, мы раздобудем лошадку и для тебя. Я бы, конечно, блеснул галантностью, под стать великому Ланселету, и уступил бы своего скакуна тебе, но… — И он указал на свое изувеченное тело. Моргейна рывком подняла его на ноги.
