Моргейна пожала плечами. Гвенвифар казалось, что золовка ее изрядно забавляется про себя. Пила она мало; кажется, за королевским столом она одна сохранила ясную голову.
— Ты только что из Лотиана, Ланселет, — соблюдают ли там обряды Белтайна?
— Королева уверяет, что да, — кивнул Ланселет, — но, может статься, она просто шутила со мною — откуда мне знать. Из того, что я видел, ничто не заставляло усомниться в том, что королева Моргауза — наихристианнейшая из дам. — Он смущенно вскинул глаза на Гавейна, и от внимания Гвенвифар это не укрылось. — Гавейн, попрошу заметить: я ни слова не сказал против госпожи Лотиана; я с твоей родней не ссорюсь…
Ответом ему был лишь негромкий храп. Моргейна нервно рассмеялась.
— Гляньте-ка, а Гавейн-то уснул — положив голову прямо на стол! Я тоже не прочь узнать новости Лотиана, Ланселет… Не думаю, что тамошние уроженцы так быстро забудут костры Белтайна. Солнечные токи бушуют в крови любого, кто воспитывался на Авалоне, как я, как королева Моргауза… верно, Ланселет? Артур, а ты помнишь обряд коронования на Драконьем острове? Сколько же лет с тех пор минуло — девять или десять?…
Артур недовольно поморщился, хотя ответил вполне учтиво:
— Много лет минуло с тех пор, это ты правду сказала, сестрица, а ведь мир меняется с каждым годом. Думается мне, время сих обрядов прошло, кроме как, может статься, для тех, что живут плодами полей и нив и вынуждены просить благословения Богини… Так говорит Талиесин, и спорить с ним я не стану. Но, полагаю я, эти древние ритуалы ни к чему таким, как мы, жителям городов и замков, слышавшим слово Христово. — Артур поднял чашу с вином, осушил ее и с пьяным напором возгласил: — Господь, дай нам всего, чего мы желаем… всего, что вправе мы получить… дабы не взывать нам к древним богам, верно, Ланс?
Прежде чем ответить, Ланселет на миг задержал взгляд на королеве:
— Кто из нас имеет все, чего желает, король мой? Ни один властелин и ни один бог такого не дарует.
— А я хочу, чтоб мои… мои п-подданные имели все, что им надобно, — повторил Артур, еле ворочая языком. — Вот и королева моя того же хочет, раз устроила здесь для нас маленький такой Бел… Белтайн…
— Артур, — мягко укорила Моргейна, — ты пьян.
— И что с того? — воинственно осведомился король. — На моем собственном пиру, у моего собственного оч… очага; а зачем, спрашивается, я столько лет сражался с саксами? Да чтоб сидеть за моим Круглым Столом и наслаждаться ми… миром, и добрым элем и вином, и сладкой музыкой… а куда подевался Кевин Арфист? Или на моем пиру музыки уже и не дождаться?
— Ручаюсь, он отправился на Драконий остров поклониться Богине у ее костров и сыграть там на арфе, — со смехом откликнулся Ланселет.
— Так это ж… измена, — заплетающимся языком проговорил Артур. — Вот вам еще причина запретить костры Белтайна: чтоб у меня тут музыка была…
— Ты не можешь распоряжаться чужой совестью, брат мой, — беззаботно рассмеявшись, обронила Моргейна. — Кевин — друид и вправе посвящать свою музыку своим собственным богам, коли захочет. — Молодая женщина подперла голову рукой; ну ни дать ни взять кошка, слизывающая с усов сливки, подумала про себя Гвенвифар. — Но, сдается мне, он уже отметил Белтайн на свой лад; и, конечно же, сейчас мирно спит в своей постели, ибо здесь все перепились настолько, что не отличат его игру от моей и от Гавейновых визгливых волынок! Вы смотрите, он даже во сне музыку Лотиана наигрывает! — добавила Моргейна: спящий Гавейн только что огласил зал особенно сиплым всхрапыванием. Молодая женщина поманила рукою одного из дворецких, и тот, склонившись над рыцарем, уговорил его подняться на ноги. Гавейн неуверенно поклонился Артуру и, пошатываясь, вышел из зала.
Ланселет поднял чашу — и осушил ее до дна.
— Думаю, с меня тоже хватит музыки и пиршеств… выехал я еще до рассвета, чтобы успеть на сегодняшний турнир, и вскорости, наверное, попрошу дозволения пойти спать, Артур. — Гвенвифар поняла, что он пьян, лишь по случайно проскочившей вольности: прилюдно Ланселет неизменно обращался к Артуру с официальным «лорд мой» или «мой король» и лишь наедине называл его кузеном или просто Артуром.
Однако сейчас, когда пир близился к концу и лишь несколько сотрапезников еще сохраняли трезвую голову, никто ничего не заметил: с тем же успехом они могли бы беседовать наедине. Артур даже не потрудился ответить; он бессильно развалился на сиденье и полузакрыл глаза. Ну что ж, подумала Гвенвифар, он же сам сказал: это — его пир, и его домашний очаг, а если мужчина уже и не вправе напиться в собственном доме, так зачем, спрашивается, было воевать столько лет?
