не вернулись. Минут через десять, Михалыч встал и пошел вниз по оврагу туда, куда их унесли. Обнаружил метров через сорок, за поворотом: здоровый лоб развязывал узлы на штанинах, приговаривая:
— Вот это — галифе! Как новые, захочешь — не порвешь. Материал какой-то необычный, они внутри — скользкие и сухие, как будто не в них воду носили! И не мнутся совсем.
Рядом с ним сидели еще трое, подхихикивая и лапая штаны. Очевидно, им тоже хотелось ими завладеть, но кишка — тоньше, чем у Лба. Михалыч подошел, молча взялся за штаны и потянул вверх. Лоб напрягся, удерживая, и повис на штанах. Резко отпустил, плюхнулся на землю, как-то перекрутился и бросился на Михалыча уже с финкой а руке: «Наших бью…». Михалыч мазнул его штанами по морде, левой рукой схватил за правую кисть и дернул. Потом повернулся и пошел назад, засовывая финку в карман гимнастерки. Пока Лоб баюкал выбитую кисть, а остальные закрывали рты, Михалыч скрылся за поворотом. Вернулся к Коле и Тыщкмбригу, сел на то же место и стал развязывать штанины.
— Ну-ка постой, дай сюда галифе. — Скомандовал Прищуренный.
Михалыч не отреагировал.
— Рядовой! Оглох?!
— У тебя это — давно? — спросил Михалыч.
— Что — это?
— Проблемы с памятью. Ты уже — спрашивал, я — ответил: я — не красноармеец, документов нет. Значит, не рядовой.
Прищуренный побагровел и потащил «Вальтер» из кармана. Михалыч дождался, пока он поднимет ствол. Потом, одновременно, швырнул штаны Прищуренному в глаза и сделал кувырок вперед, оказавшись с ним рядом. Ухватился левой за пистолет, а правой пихнул Прищуренного в закрытое штанами лицо. Схватил штаны и откатился на место. Пока у окружающих вопросительное выражение лица менялось на удивленное, все уже кончилось: Прищуренный лежал навзничь на траве, а Михалыч сидел рядом со Тыщкмбригом, рассматривая «Вальтер» в левой руке. Потом, не поднимая глаз, спросил:
— Не пойму, вы людей защищаете от наци или свою власть — от людей?
— Молчать!!! — взревел Тыщкмбриг, брызгая слюной Михалычу в щеку. — Тут тебе не маскарад! Форму надел — значит, рядовой! А вы, м*д*ки, — он повернулся к Лысому и Прищуренному, который пытался сесть — кто ж вам, таким беспонтовым, звания дал?! Жопа вместо головы, одна извилина, и та — прямая! Молчать, я сказал!!!
Он неожиданно замолчал. Лысый и Прищуренный тоже молчали, как-то неоднозначно на него уставившись. Коля отвернулся, его трясло. Михалыч вытер щеку тыльной стороной ладони, повернулся к Тыщкмбригу, улыбнулся и серьезно сказал:
— Где-то ты прав, Тыщкмбриг. В чужой монастырь… Так вот, я пошел. Мне нужно забрать спрятанные неподалеку вещи. Если я прислонюсь к вашей команде, от этого всем будет польза. Коле лучше пойти со мной: у вас он пропадет, — Михалыч усмехнулся — вы всех раненных в ноги потеряли за эти два дня. Я вас найду, если ты не потеряешь маячок. — Михалыч оторвал от гимнастерки пуговицу и кинул Здоровенному.
Штанины были развязаны. Михалыч задрал ноги, натянул галифе, перетек в стоячее положение, заправился-застегнулся и хлопнул Колю по плечу. Они ушли. Механически переставляя ноги,
Коля
шел вслепую: в голове звенело, мозг настолько отказывался понимать происшедшее, что перестал воспринимать реальность. Через четверть часа нарыв созрел и прорвался:
— Как это… Ты его… Он же — чекист! И комбриг… Так — не бывает… Не должно быть. Нет, Михалыч, так быть — не должно! Это — подрыв!
— Тебя же учили, что все люди — равны…
— У нас, у нас — равны — перебил Коля — у них — нет, там богатые угнетают.
— И я о том же. Значит, ты, чекист, комбриг и я — равны. Чего ж ты паришься?
— Они — командиры, представители. Партия… Дисциплина…
— Зеровые[6] командиры. Тебя в плен сдали и сами — там же.
— Так ведь вероломное… Даже товарищ Ста…
— Проснись: если вероломное — значит, верили, значит — каздаки доверчивые. Им — не страной управлять, а коров пасти, или что там у вас еще недоумки делают.
— Михалыч, ты же — Родину предаешь!!! Великий Сталин для нас…
— Стоп. Тихо. Давай, лес послушаем.
Они замерли. Коля переключился и деловито сказал:
— Так, с юга у нас дорога: моторы. Километра полтора, я думаю. Напротив, чуть правее и намного дальше — пушки, похоже — фронт. Ага, там — северо-восток. Слушай, нам еще далеко — на юго-запад? И где бы пожрать раздобыть?
— Ну вот, а я боялся, что у тебя совсем крыша поехала — Михалыч засмеялся.
— Как это — крыша? Куда поехала? Причем тут — крыша?
— Извини — серьезно сказал Михалыч. Мой косяк. «Крыша» — так еще не говорят. Я испугался, что ты с катушек… Ну, соображать перестал.
— Да нет — Коля наконец-то улыбнулся — я еще с глузда не съехал. Но ты — неправ! Партия — не ошибается!
— Конечно, не ошибается — легко согласился Михалыч. — Потому, что — не думает. Думать только люди умеют, и то — не все. А партии, племена, всякие коллективы — думать не могут: нет у них общей для всех думалки.
— За партию Сталин думает. Он мудрее всех. Его враги в нашей разведке обманули.
— Ладно. Тему закрываем. Нам надо как-то дорогу пересечь. Лучше — до ночи. Вот об этом и подумаем.
— Подумайте, подумайте — послышалось сзади. Их догнали
