— Чего там доказывать. Таких вещей, как у тебя, ни в какой Америке не бывает. А про нас ты столько знаешь, сколько еще не случилось. Да и интересно тебе про нас — значит, не с другой планеты. Война-то когда кончится?
— Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого.
— Б*я*ь! Четыре года почти. Не врешь?
— Не вру. А причем тут Лоб и Коля?
— Не врубился, прямо — ребенок. Ты — государственная тайна, а у них допуска к секретам нет. — Семеныч сказал это строго и официально, глядя в землю. — Вот услышь они про восьмое мая — я бы их сразу кончил: нельзя им это знать. Я сам — тоже конченый, доведу, сдам тебя нашим, и сам к стенке встану или дуло в рот. Не думаю, что мне такой секрет доверят. Слушай, у тебя курева нет?
— У меня — нет, у них — было. — Михалыч вытащил из кармана гимнастерки пачку немецких сигарет и зажигалку. — Не нравится мне, что вы все рискуете из-за меня. Может, сделать тебя из опасного — необходимым? Давай, я тебе расскажу, что и где геологи найдут, что инженеры придумают… Могу и про политику, хотя это ненадежно.
— Спасибо за подарок. — саркастически заметил Семеныч — Может, и не убьют, но такую жизнь секретоносителю устроят, пока не выпотрошат, что мертвым позавидуешь.
— Но ты же сказал, что готов умереть? — удивился Михалыч.
— Сказал же — пока не выпотрошат, не дадут.
— Ну, это — техника. Каждый может умереть по своей воле, если не спит и не боится. Хочешь, научу? Тогда потрошить тебя не выйдет: секреты уйдут с тобой.
— Что, у вас любой: шел-шел — и умер?
— «Шел-шел — и умер» — это как раз у вас: неожиданная смерть не по своей воле. У нас люди умирают, когда захотят, и стараются делать это красиво: дела заканчивают, долги отдают, прощальник[9] устраивают.
— И много у вас таких — самоубийц?
— Все. У нас от старости и болезней умереть трудно — врачи помогут жить хоть двести лет. Только от жизни устают, она становится бессмысленной и невкусной. Каждый решает сам, когда поставить точку. Бывает, молодые тоже точку ставят, но сейчас это редко.
— А что, было часто?
— Было. Лет через сто будет двадцатилетняя мировая война. Пока что — последняя, третья. Расползется по всему миру, вместо линии фронта будет всеобщий взаимный террор. Убивать будут не глядя — военный или ребенок. Покалечат и заразят раз в двадцать больше, чем убьют. Миллионы будут умирать в муках, месяцами, и помочь им будет некому и нечем. Вот тогда и пришли «люди вольной смерти». Они научили всех умирать по своей воле и желанию, без боли и страха. Сначала ушли безнадежные. Потом — отчаявшиеся. Остальные перестали бояться смерти.[10] Вольная смерть убила войну. Человек, живущий и умирающий по своей воле, всегда выбирает — либо выполнить приказ или вытерпеть пытку, либо умереть. Его не прищучишь. Власть потеряла власть над чужой жизнью, и оказалось, что воевать некому и не с кем.
— И как вы в таком бардаке коммунизм построили?
— Это не бардак. У японских самураев тысячи лет похожие традиции. А про коммунизм, Семеныч, я читал — мне не понравилось. Давай, потом договорим — пора дальше идти?
Михалыч поспешил назад к Коле и Лбу. Совершенно обалдевший Семеныч побрел за ним. На следующих привалах они не разговаривали. Семеныч был озабочен наскоками Коли и Лба, которые хотели «вывести Михалыча на чистую воду». Михалыч на привалах сидел в сторонке, глядя в пространство, и щелкал пальцами — как будто общался с кем-то невидимым. Двигаясь в режиме «час через два» круглые сутки, они догнали Тыщкмбрига с командой через два дня, когда впереди опять оказалась
Дорога
Она воняла. Дней пять назад, на ней разбомбили колонну беженцев. По дороге цепью брели красноармейцы Тыщкмбрига: искали продукты, не нужные мертвым, но необходимые живым. Михалыч замер, глядя на мертвую женщину с двумя мертвыми детьми. Потом молча встал в цепь и стал потрошить сумки и мешки. У него дрожали руки. Рост, неестественно широкие плечи, горб, как бы босые, но, очевидно, не босые, ноги делали его «ненашесть» очевидной, хотя и не страшной. Мрачное лицо не добавляло популярности. Его сторонились. Никто не обратил внимания на Fw-189[11], сделавший круг над разбитой колонной, а зря: через полчаса они внезапно услышали
Треск
