Винни продолжил. «Меня это насторожило. Стал отказываться. Так она занервничала, потом рыдать. Истерику устроила. Я стал успокаивать, а она драться. Я к двери… Она за нож и давай им размахивать. Не пускает и орет: я всю жизнь тебя смотрела, письма тебе писала, но не отправляла. Купила новый телевизор, с плазменным экраном, деньги потратила, все из-за тебя. А теперь меня бросаешь… Потом сморозила: я от тебя ребенка выносила, только он умер при рождении. Долго эту травму переживала, на лекарства деньги тратила… Я ей: «Как это могло случиться, мы ж не были знакомы, не встречались никогда?». А она: «Как это не встречались, ты мне каждую субботу о любви говорил». Так меня вдруг осенило: это она про рекламу дезодоранта «Первая любовь», в которой я снялся несколько лет назад. Помнишь? Ее одно время каждую субботу крутили на канале «Телегигиена». Еле от нее избавился. Правда, она теперь знает, где я живу».
Я слушала Винни и поражалась его доверчивости. До сих пор его можно было заманить мороженым в теремок и потом делать с ним все, что захочешь.
«Ну и на что ты рассчитывал? Это же неодушевленные предметы в большинстве своем — зрители!» — не выдержала я.
«Я хотел поставить опыт!»
«Какой еще опыт?»
«По одушевлению неодушевленного предмета!»
«И чего добился? — спросила я упавшим голосом. — Она усы твои приклеенные любит больше, чем тебя. Это же логично — неодушевленное к неодушевленному».
«Но ведь надежда умирает последней», — сказал Винни и покраснел.
«Какая еще Надежда умирает? Ах, да… надежда. — Я перевела дух и взмолилась: — Как же ты меня пугаешь Винни. Я устала переживать за тебя. Уже взрослый, почти старый мужик, а все в Винни Пухах ходишь».
Он насупился. Вид расстроенного Винни перевернул бы душу самого черствого человека. Я тут же вскочила, чтобы обнять его и успокоить. Прижалась к нему и стала гладить его волосы, как ребенку, который вот-вот зарыдает.
«Ну, прости, обиделся? Не обижайся, я же любя. Учишь тебя учишь, а ты все на те же грабли наступаешь. Кроме меня и может, твоей пятой жены, у тебя приличных женщин не было. Ну, ладно, не расстраивайся, это не повод. Что наши с тобой проблемы, вот Лиза… Давай выпьем за нее, сегодня девятый день».
Винни извлек бутылку и разлил в бокалы вино: «Ну?»
«За Лизу!» — подсказала я.
Он помедлил: «Давай и Потапке нальем что-нибудь. Валерьянка есть?»
И пошел искать валерьянку.
Через час с лишним все трое были в алкогольном ударе. «Споем?» — предложил Винни и затянул: «Две звезды, две славных повести….»
Песня вдохновила меня на подвиги, и я хлопнула Винни по плечу: «Пойдем, спилим их пластиковые деревья?» Винни согласился. Сбегал домой за электропилой, которую еще год назад выкупил на съемках какого-то сериала, где изображал маньяка, и за фонариком. (Маньяк, правда, из него получился — обхохочешься).
Взяв Потапку на руки, мы вышли на улицу. Долго искать пластиковые насаждения нам не пришлось — то тут, то там чернели острые сучья искусственных кустов и стояли похожие, как один, деревья. «Давай, пили прямо под корень, не раздумывай!» — скомандовала я Винни. Он наклонился и, перекрестившись, включил электропилу. По- тапка прижался к моей груди, выпустив на всякий случай коготки. «Не бойся, Потапка, мы убираем во дворе мусор», — приговаривала я, гладя его за ушком. Вскоре ландшафт приобрел девственные черты — г. его освещал желтоватым светом единственный во дворе фонарь.
Обойдя окрестности и убедившись в том, что кругом все гладко и чисто, Винни, по своему обыкновению, решил размять пространство голосом. «Бэса мэ, бэса мэ мучо-о-о!» — пел он, помогая себе жестикуляцией и строя смешные гримасы. Потапка поглядывал на меня, пока я подпевала: «мэ- мучо-о-о!» Потом мяукнул: «Не нравишься ты мне последнее время!» Он смотрел своими желтыми глазами, и взгляд его был серьезен. Я знала, что если Потапка заговорил, значит, хочет о чем-то предупредить, значит, стоит задуматься. Но сейчас я была не в состоянии быть серьезной и, проведя ладонью по его пушистому тельцу, тянула дальше:
«Бэса мэ, бэса мэ му-у-чо!» Я пела с воодушевлением, оттого, что Винни и Потапка рядом. И сердце отозвалось и начало расцветать. Захотелось философствовать, — делиться своими мыслями и чувствами с самыми близкими.
