Муж молил взглядом отпустить его. И Полина поняла, что тот уедет в любом случае. Разомкнула замок из рук, отошла к мойке. Ухватилась за кухонное полотенце.
Юра протяжно вздохнул и, повторив один-единственный наказ «сиди тут», покинул её.
? — «Борец, ЭрБи, бегите к отцу, ему срочно нужна помощь! И найдите Герхарда! Что там с восьмым блоком?» (нем.)
? — «Принято!» (нем.)
? — Юра перефразирует строчки из песни «Истерика» группы «Агата Кристи».
? — «Твою мать!» (нем.)
? — «Всё чертовски плохо». (нем.)
Полина сидела в четырёх стенах без связи и боялась. И велосипед потерялся, и телефон выпал из неё где-то в коммуникациях, пока вражеские крысы тащили вниз головой по тоннелям. Оставался только ноут и «ВСети», как единственное средство проникновения во внешний мир. Но и им Полина воспользовалась единожды — чтобы написать начальству, что она заболела и выйти сегодня не сможет.
Может быть, она и так скоро заболеет.
Все они заболеют.
Думать про чуму было страшно, аж сводило кишки. Это же смертельная зараза, на истории в школе рассказывали, как она выкашивала целые средневековые города.
А причиной её распространения были крысы.
Крысы. Откуда взялись такие, как Юра? Про кошек и собак Полине чуток поведала Милана, с которой теперь и помириться-то было совестно. Всё понятно, жрицы богини Бастет уподоблялись ей настолько, что обретали кошачьи облики. То же самое происходило в древние времена с перволюдьми, избравшими тотемом волка…
Но кто бы вздумал поклоняться крысам?
Полина не находила себе места. Слонялась из угла в угол, стояла у стен, прижавшись к прохладным обоям лбом и ладонями. Садилась в углу дивана, обхватив колени, и думала, думала…
Что она могла?
Как она могла?
К Юре она испытывала странное, сумбурное, запрещённое самой себе, то, на чём она поставила крест раз и навсегда — причём, понимала, что это в ней зародилось к нему раньше, до крысиной войны. Что, если разобраться, обида на мужа и его субботние исчезновения состояла на восемьдесят процентов из тревоги за него и страха потерять. Что сердце, вопреки воспламенению разума, верило в его любовь и порядочность. Просто на их отношения толстой, прилипчивой, разъедающей всё хорошее копотью наслоился Макс.
Юра не заслуживал мести. Он оказался «не таким». А Полина вот — «такой». Ему всё это время было трудно, и с каждым днём труднее.
Там. В системе.
И он ограждал Полину от этого зла. Как умел берёг её безмятежность. Скрыл свадьбу, не постил её фотографии… Чтобы не навлечь беду.
Тщетно.
Полина уронила лицо в руки и затряслась от страха.
Юру могут убить, содрать кожу, выпотрошить в грязном подземелье. Он может заразиться и погибнуть от чумы.
Испустить последний вздох с обидой на сердце. С мыслью о том, что его не любят. Что им воспользовались.
— Но я… — прошептала Полина под нос, слизывая слёзы с губ, — но я сама не готова… Любить больно. Я не хотела. Ты не заслужил такого. Меня «такую». Такую глупую! Совсем жить не умею… Дурёха! Дурова-дурёха!
Воспоминание о Феликсе и том неожиданном оргазме, подаренном им, вырвалось рыданием. Почему именно с ним, не с Юрой, было так чертовски приятно? Почему эта грязь и грех подарили ей столько покоя и понимания? Почему с ним, с котом на крыше, Полина наконец-то ощутила себя женщиной, которая не создана, чтобы ублажать своего мужчину, а поёт, как счастливая дудочка, в умелых мужских руках?
Несправедливо, низменно! Неправильно!
И ничего нельзя сделать! Ничем помочь!
Юра велел ждать дома, и Полина не хотела подвести его самовольством, совершить очередную ошибку, роковую на этот раз!
Чертовски захотелось покурить кальян. Но кальяна не было, и Полина села на окно, свесив ноги в воздух. Свежий ветер залива сушил слёзы, принося запахи водорослей, лучащееся золотыми перьями море стирало тревоги, наплывавшие бесконечной серой массой непогоды.
Что может сделать одна маленькая и слабая рыжая дура с целым альянсом крыс, грозящим любимому городу? Как после опрометчивости вернуть доверие того, кто действительно нужен? Без фамилии. Без достатка. Просто нужен, живым, пусть с одним глазом, пусть крысой, но…
Полина замерла на всхлипе и, не мигая, уставилась на горизонт.
«Это не любовь, — повторила она себе, как заговор от новой западни. — Нет, это не любовь».
«Ты путаешься с другими, пока я сдерживаю атаки на город!»
«Я понимаю, что это я виноват, я молчал и скрывался, но, свалка изобильная, можно было поступить со мной как-то иначе?»
«Пожалуйста, даже если не любишь и шляешься, давай знать, что с тобой всё в порядке. В этом городе может произойти всякое. Твой любящий муж».
Перед глазами как сейчас встала собственная радостная фотография на столе в гнетущем затхлом подземелье. Как маленький кусочек счастья для одного бесстрашного бойца невгородской стаи. Первопомётный гамма-один. Не напоказ, но в сердце.
«Никто не любит так, как крысы».
— Твою мать… — плакала Полина, обняв оконную раму, и в прямом смысле чувствовала, как разрывается сердце, а оттуда вытекает вместе с кровью новая огромная привязанность. — Дура-дура-дура! За что… За что…
