Вот звенит гонг, и судья поднимается для оглашения приговора. Зачитывается длинный список прегрешений, выносится вердикт: «Виновны». И согласно новому судебнику, оглашается приговор: «Смертная казнь через отделение головы от туловища».
В зале в момент поднимается дикий гвалт. Матери и жены осужденных орут в голос, бояре новгородские клянутся отомстить за кровь сыновей. Кое-где даже дошло до драки с нашими тверскими, но стража уже оттеснила самых буйных, работая древками алебард и не щадя родовитых боярских носов.
Я смотрю сверху на этот накал страстей и испытываю удовлетворение. Нет, я не злорадствую, не настолько я злопамятный, да и, если честно, нет у меня злости на этих парней. Они не хуже и не лучше остальных! Просто время такое! Право сильного наперед всего, а жизнь человеческая гроша не стоит. Я удовлетворен лишь тем, что все идет по плану и новгородский пасьянс раскладывается, как задумано. Ведь объявленный приговор — это лишь инструмент, пусть жестокий, но всего лишь инструмент воздействия на новгородскую верхушку. Услышат? Так консул может и помилование выписать, а нет… Тогда что ж! Времена нынче жестокие.
Падаю в кресло и с наслаждением вытягиваю ноги. С утра ведь как заведенный: выступаю, выступаю и выступаю! То до посинения спорю с князьями, то прочищаю мозги боярам в думе, то убеждаю депутатов в Соборе. И завтра опять то же самое!
«Господи, дай мне сил! — Мысленно взываю к небесам. — От твоих созданий человеческих у меня скоро башка взорвется!»
Я только что вернулся из здания суда и больше всего мне сейчас хочется тишины и покоя. Прикрываю глаза, и в навалившуюся полудрему тут же врывается крик из приемной.
— Вы куда⁈ — Доносится вопль Прошки. — Нельзя к консулу!
Вслед ему грохочет рев старшего Нездинича.
— Пусти, тля, зашибу!
Сон улетает мгновенно. За Прошку я не волнуюсь, но у моих дверей стоят два алебардщика, и неизвестно еще, кого сейчас зашибут. Во избежание смертоубийства кричу прямо сквозь дверь.
— Пусти их, Прохор! Пусть заходят!
Буквально через мгновение влетают оба Нездинича, и Богдан начинает орать прямо с порога:
— Что же ты вытворяешь, Фрязин⁈ Разе мы так с тобой договаривались⁈
Мы с ними, конечно, давние знакомые, но так вести себя нельзя никому. Ледяным взглядом прерываю рев новгородца и показываю им на кресла.
— Во-первых, сядьте и успокойтесь, пока вы все окончательно не испортили! — В полной тишине жду, когда они оба усядутся, и только после этого продолжаю: — А во-вторых, мы с вами ни о чем не договаривались! Я вас предупреждал, чем все может закончиться, если Новгород будет по-прежнему упорствовать. Вы обещали подумать. Было это, если мне не изменяет память, в июле! Сейчас — январь! Чего вы от меня хотите, коли сами во всем виноваты!
Дело в том, что я просто за уши тащу Новгород в Союз городов, а господа новгородская упирается изо всех сил. И даже сразу не скажешь: «Почему⁈» Ведь условия до сего дня были, прямо скажем, совсем необременительные. Что Господину Великом Новгороду сотню-другую бойцов в общее войско послать да прокормить? Плевое дело! Так ведь нет! Не хотят, упираются, как не в себе! А все потому что спесь новгородская голову кружит, мол, мы люди вольные, сами себе хозяева и никто нам не указ. Этим они простому народу мозги пудрят, а тот и ведется. Я еще летом, как только про ушкуйников услышал, так сразу подумал, как Новгород на это крючок насадить. Так они и то тянули до последнего, а теперь вон орут!
Видя, что на понт меня взять не удалось, младший Нездинич понизил тон.
— Ты же, Фрязин, сам понимаешь, ежели на Твери наших молодцев казнят, то это война! Новгородцы такого не простят!
На такое я могу лишь улыбнуться в душе. Поорать новгородцы горазды, а вот войну против Твери им ныне не потянуть. Никак. Да мне и войско посылать не надо, стоит лишь хлебный поток перекрыть, и к весне уже в Новгороде голод начнется.
И посадник Богдан, и брат его, да и вся господа новгородская это прекрасно знают, оттого и бесятся так!
Награждаю Горяту суровым взглядом.
— Неужто вы напужать меня задумали⁈ Чем⁈ Войной⁈ Да я уже тридцать лет воюю, и результат вы знаете не хуже меня. Ежели хотите увидеть свой город в огне и в развалинах, то давайте, объявляйте войну! Померяемся силами, отчего и нет!
Перевожу жесткий взгляд с младшего брата на старшего.
— Хотите⁈
Тот молчит, ибо понимает: Горята может нести все что угодно, а он, посадник новгородский, за свои слова должен отвечать.
В наступившей гнетущей тишине продолжаю давить.
— Чем глупостями заниматься, вам бы раньше к словам моим отнестись посерьезней. Коли был бы Новгород в составе Союза городов, так я, как консул, еще мог бы молодежь вашу помиловать, а сейчас, извиняйте, поздно уже.
— Как поздно⁈ — Богдан вцепился в меня колючими глазами, а я лишь развел руками.
— Вот так! Новый судебник на днях принят обеими Палатами, а по нему нет у меня права против решения суда пойти, коли он чужих граждан касается.
— Постой…! — Горята попытался было встрять, но я жестко качаю головой.
— Извиняй, дружище, но ничего не могу сделать. Поздно!
