- Ладно. Видно, беды не миновать! - сказал он вслух и потянулся к кувшину. - Только не обратит меня хан в ислам. Не дождется, чтоб русский за барыш от своей веры отрекся. Не на таких напал... А на прощанье - выпьем зелья заморского. Подымайте кружки, ребята! За хороших людей пью, за Русь пью!
Он залпом осушил кружку. Музаффар и Хасан медлили переглядываясь.
Афанасий подметил это, засмеялся:
- Ну, чего медлите? Пейте! Не бойтесь за меня, пейте! Все хорошо будет!
Теперь, когда он окончательно уверился в безысходности своего положения и принял ясное решение, ему стало легко и просто.
- Спою я вам песню, - поднялся на ноги Афанасий. - Нашу, русскую. Любил я ее...
Выждал миг, вздохнул глубоко и громко, сильно запел, покрывая шум дождя, тихий рокот вины и шумы подворья:
Вылетал сокол над Волгой-рекой,
Над Волгой-рекой, кипучей водой!
"Эх, тут бы подхватить надо!"
По поднебесью плыл, по синему плыл,
Над лебедушкой, над молодой кружил!
...Стражник у ворот, толковавший со служанкой, навострил уши. Заглохла вина. Оборвался голосок певицы. Недоуменно пожали плечами, глядя друг на друга, два мусульманина, рядившиеся о партии шелка. Все догадались - поет этот странный чужеземец, христианин, который попал в беду.
А русская песня крепла, набирала высоту, как птица, задорная, вольная, смелая.
И когда замер последний звук ее, долго еще стояла на подворье странная тишина, словно боялись люди нарушить торжественную святость минуты, которую ощутил каждый. Только дождь шумел и шумел, ровный, настойчивый.
...Музаффар и Хасан улеглись у двери. Никитин развязал суму, стал перекладывать вещи. Отложил чистое белье - завтра наденет. Перелистал тетрадь с записями о дороге. Решил - отдаст Музаффару: если он, когда вернется в Ормуз, увидит христианский люд - передаст. Все польза людям. Приложил к тетради и скомканную ханом грамоту. Чтоб убедительней было.
Кусок полотна для портянок, два старых, но крепких ремня - всегда нужную в дороге вещь, чернильницу медную, моток ниток, иглу отложил за ненадобностью в особую кучку.
С самого низу достал заветный сверток: крест нательный, надетый когда-то материнскою рукой, Оленин науз и иконку Ивана.
Поцеловал крест, надел на шею. Поверх - науз. Поставил на колени икону, вгляделся в милое лицо любушки.
Оленины глаза смотрели скорбно, рот трогала грустная складка. Она словно укоряла Афанасия и печаловалась о нем.
- Олена! - оказал он. - Погиб я, Олена... Вот уж теперь вправду не вернусь. Эх!.. Не видали мы доли с тобой. Видно, простому человеку и в Индии счастья нет!
Всю ночь он молился, вспоминал Марью, Иону, Василия Кашина. Мать и отец, как живые, предстали его взору. Потом почему-то горящее Княтино, рыжий мужик, товарищи по ладье...
Он всех вспомнил, у всех попросил прощенья и всем все простил.
Ночь летела за оконцем душная, чужая, беспощадная. Музаффар и Хасан спали или делали вид, что спят. Он сидел и ждал, почерневший, сосредоточенный, одинокий.
- Отродье шайтана!
- Ублюдок!
- Ты кончишь жизнь на колу!
- Закрой свою зловонную пасть!
Голоса были так громки и так знакомы, что Афанасий услышал их сразу. Он вздрогнул. Значит, он все же задремал.
Сквозь оконце падал золотой сноп. Где-то кашляли сонным, утренним кашлем. На дворе мычали быки. Кто-то пробежал, звонко щелкая босыми ступнями по глиняному полу. Слышался женский смех.
Он вскочил и, запахивая халат, быстро пошел к двери. Сердце стучало. Он боялся поверить ушам.
Навстречу влетел радостный Хасан:
- Ходжа... Ходжа...
Но в коридорчике уже явственно слышался голос хазиначи Мухаммеда:
- Где же он?
- Тут я! Тут! - крикнул Никитин, раскидывая руки, и в следующую минуту уже обнимал перса...
- Так, - молвил хазиначи, выслушав сбивчивый рассказ Афанасия. - Так, так... Я догадывался, что ты не мусульманин.
Заметив у дверей Музаффара и Хасана, перс повел бровями:
- Подите прочь. Хасан, вина... Итак, хан отнял у тебя жеребца?
- Да, - сказал Афанасий. - Отнял. Велел в вашу веру перейти. Обещал тысячу золотых.
- Какая же тебе нужна помощь? Ты просто удачливый человек.
- В чужую веру я не пойду! - свел брови Никитин. - А коня хочу вернуть.
- А почему не перейти? - пожал толстыми плечами Мухаммед. - Выгодно! Уж если пришел сюда, то прими закон.
- Я сюда не на век пришел. Посмотрю и уйду обратно.
- Обратно? Зачем?
- На родину.
- Кто у тебя там? Мать, отец, жены, дети?
- Никого.
- Значит, дом, слуги, земля?
- Теперь, пожалуй, и дома нет. За долги отняли.
- Странно! - разглядывая Никитина, произнес хазиначи. - Так какой же шайтан несет тебя обратно?.. Родина у человека там, где ему хорошо. А здесь тебе хорошо будет. Богатым станешь, гарем заведешь, рабов купишь.
- Нет! - покачал головой Никитин. - Родина там, где твой народ живет. Ты здесь вырос, тебе тут нравится, а меня на Русь тянет.
- Ну, я-то как раз не тут вырос, а в Багдаде. Но меня туда не влечет что-то... Ты живешь нелепыми чувствами, Юсуф. Народ, обычаи, чужбина... Привыкнешь к Индии, чем тут плохо?
- Тем и плохо, что не своя земля.
- Сделай ее своей! Земля принадлежит тому, кто богат!
- Хазиначи, родину не купишь. Оставь. Ты что, боишься к хану идти?
