Отец молчал. Раньше он, наверно, наорал бы на них. Но теперь рядом с ним сидели два взрослых сына, уже мужики. И спор, на первый взгляд, был никчемушный, даже вроде оба правы. С одной стороны, жить пора основательно, достаточно натерпелся народ. А с другой, — Борис прав: и впрямь было в стремлении уехать в тридцатом году из села что-то большее, чем просто желание найти свое гнездо. И бандюг ловил, и завод строил. В этой противоречивой правоте сыновей отец смутно что-то улавливал. Через неделю, когда Борис завербовался на стройку, он буркнул в час отъезда:
— Может, тебе в самом деле так надо. Ты только приезжай почаще.
Первый раз Борис приехал домой лишь через десять лет. К тому времени он поработал на прокладке северной железнодорожной ветки, заочно окончил стройтехникум, несколько лет строил поселки нового леспромхоза, а потом и остался там же, принял лесопункт. Он бы, может, и тогда не приехал, — все не хватало времени, а тут еще затеяли теплые боксы для ремонта «Камацу». Но пришла телеграмма…
Такую телеграмму — о смерти матери — он уже получал четыре года назад. Но тогда она запоздала почти на месяц: не было у них еще ни отделения связи, ни самой связи — распутица отрезала таежный строительный участок. А теперь вот — отец… Он добрался на «уазике» за двести километров до центрального поселка леспромхоза, потом на поезде почти сутки пилил до областного центра и только отсюда вылетел в родной город. Успел в последний момент — когда процессия уже выходила из дома…
Неотрывно смотрел на желтое лицо отца с опавшими веками, острый белый нос, синие, до черноты, глазницы, удивленно топорщившиеся кустистые брови. Гроб был неожиданно маленьким, никак не соответствовал живому отцу, каким помнил его Борис, — большому, основательному… Сухой жар распирал голову. Черная стена из людей давила, все казались здесь лишними.
Грянул гром оркестра, все расступились, подняли гроб с табуреток, и он поплыл от ограды, от дома, от черемух, покрытых бурой осенней ржавчиной, по проулку меж таких же небольших домишек, затем вплыл в проход между стенами унылых пятиэтажек и повернул на широкую улицу, ведущую прямо к проходной завода. Оркестр грохотал невыносимо, народу слишком, много, нескончаемо длинной была вереница автобусов, сопровождавшая катафалк…
На кладбище, пока выравнивали песчаный холмик, устанавливали красный железный памятник со звездой, Борис стоял у могилы матери, ухоженной, с небольшим обелиском. В голове гудело, тело охватывало сухим жаром…
Дома он слег. А через неделю, когда почувствовал себя здоровым, перед обедом заскочил Вадим.
— Пойдем, покажу кое-что, — заторопил он, как всегда деловитый.
Вышли из дома. За воротами попыхивал КамАЗ.
— Глянь в кузов, — небрежно сказал Вадим.
Но и так было видно. Аляповатое сооружение из белого мрамора возвышалось своими башенками, колоннами, двумя шпилями над бортом кузова…
— Зачем это? — вырвалось у Бориса.
— Дурень, завтра же девять дней, а сейчас поедем с мужиками, установим. Что ж, наш батя не заслужил? Поедем, я тебе покажу, как некоторые своих родных хоронят. А чем мы хуже других?
Только теперь Борис понял, что и гром оркестра, и масса народу, и поминки в ресторане — все это был не бред больного сознания, а вполне реальная активность его родного брата.
Уехал он в тот раз (хоть и поругался с Вадимом по поводу всей этой неуместной пышности), подумав, что причиной тому, может, — бескультурье жизни поселка в нелегкие годы, когда они с братом подрастали. Вспомнил, как сам увлеченно играл сотнями пробок от бутылок, продумывая грандиозные сражения, а брат слонялся из угла в угол, щипал Бориса или ломал все его хитроумные сооружения. Заставить его сесть за книгу никто не мог. Борису неинтересно было с ним говорить, когда стали старше…
«Чего ты хочешь? — говорил себе Борис Петрович, возясь вечерами со своим первенцем, двухлетним Вовкой. — Откуда ж всем набраться высоких устремлений в той жизни, когда и кино-то два раза в неделю, и ни телевизора тебе, ни театра… »
На этих мыслях Борис Петрович и успокоился. Но когда он через три года смог выбраться из тайги, Вадим привез его из аэропорта уже на собственных «Жигулях». Жил он теперь в просторной трехкомнатной квартире в экспериментальном доме. Обои, ниши, и не прихожая, а холл, не балкон, а лоджия… Впрочем, и балкон был. И дом не в заводском поселке, а в центре. И жили в соседних квартирах люди, заметные в городе, чем брат гордился. Работал Вадим прорабом в крупном стройуправлении, на сооружении жилья. То есть, в организации, где план выполнялся за счет хаоса. Он и Бориса звал вернуться насовсем. Обещал помочь с квартирой и с местом в спокойной стройконторе, где непонятно почему платили колесные и командировочные, хотя отлучаться приходилось не дальше окраины города. «Пожалей семью, выбирайся из тайги!».
Борис Петрович и в самом деле иногда подумывал, не вернуться ли в родные места. Но такие моменты бывали недолгими, так как дел было невпроворот, а без него, он считал, все остановится. Леспромхозовские дела — не одно только производство.
