Стукнула входная дверь, и тотчас раздался веселый голос:
— Эй, одуванчики! Где вы? Встречайте, я вам и нашим деткам гостинчиков привез. — И что-то тяжело грохнулось о пол.
— Ой, хозяин!.. — приподнялась с дивана Марья.
— Ну и мухоты развели! А собачку зачем отцепили? — Все так же бодр был очень знакомый голос, но и тревога в нем прорезалась. Что-то он там передвигал в кухоньке за грязным марлевым пологом, а тут затих, вероятно, прислушивался. — Что вы там, поумирали, что ли?
Борис Петрович сорвал занавеску, сгреб письма, фотографии, остальные бумаги из ящика, связал углы занавески. На пороге кухни они столкнулись.
— Борька?! Ты что тут делаешь?
— Ну и сволочь ты! — сказал Борис Петрович негромко и оттолкнул брата с дороги.
Тот попятился и осел на мешки, чем-то набитые. Борис Петрович хлопнул дверью, калиткой, проходя мимо ядовито-зеленых «Жигулей», даванул на крышку багажника, в котором стояли большие солдатские термосы, еще один мешок, и быстро зашагал к автобусной остановке.
В этот, последний раз Борис Петрович поехал к брату один, и снова по тревожной телеграмме. Из нее выходило, что у Вадима плохо со здоровьем. Хоть последнее время и не отвечал Борис Петрович на письма брата — телеграмма поколебала его.
Брат действительно лежал в постели и вышел открывать дверь в халате. Но тут же переоделся, стал готовить на стол. Постепенно походка его становилась быстрой, иногда он появлялся в зале, где на диване сидел Борис Петрович, присаживался, тут же вскакивал, доставал тарелки, ставил на стол, бросал это занятие, убегал на кухню и вновь появлялся, что-то при этом безостановочно говоря и обрывая себя на полуфразе. И это мельтешенье небольшой синей фигурки среди стен, отделанных под кирпич, — мрачных и массивных — вселяло тревогу. Будто метало синюю льдинку, било о темные скалы, затирало.
— Да перестань ты бегать! — не выдержал Борис Петрович. — Куда детей и жену дел?
— Ее я к теще отправил, пусть поревет там, — донесся глухой голос Вадима, кажется, из ванной. Потом звонче, с дребезжаньем посуды, из кухни, с яростью: — А деток… к чертям собачьим! — Через секунду он влетел в зал. — Как отцу тяжко стало, так кто куда. Выросли: «Мы — сами по себе, а вы — как хотите!» Вот вам, ешьте на здоровье, дорогие родители!
— Сядь ты наконец да расскажи толком, что случилось-то?
— А ты ягненочек, да? Не понимаешь, что вокруг происходит, да?
— Ты вот о чем… Что — зацепило?
— А если бы и зацепило, — ты рад бы, да? Успокойся, я во всех их делах мелкой сошкой был, меня особо не допускали. Так что обошлось, по мелочам затронули. Ну, работу поменять предложили, штрафы всякие. А вот управляющий наш-то, главный инженер, секретарь парткома — ууу… И еще многие загремели, а ведь какие мужики были! А как Сергей Панкратьевич на планерках говорил, знал бы ты, — трибун! И верили ему, даже забывал, какой он на самом деле есть. — Помолчал, присел на диван и полушепотом спросил: — Неужели это серьезно, брат? И надолго? Тогда, значит, я не понял вовремя.
— Ты зачем меня вызвал? — спросил Борис Петрович.
— Да как же, ты ж у меня единственный. Что там сестры, это бабы, они не поймут. А за кого ж нам держаться в такое время, когда каждый по себе? Нам вместе надо быть, тогда не пропадем. Я вот подумал, эти все мужики, ну, которых взяли… они же вернутся. Неужто другими станут? Да им по сорок, пятьдесят — с чего бы им меняться? Свое отбухают — а дальше?
— Вадим, если у тебя все в порядке, зачем ты сорвал меня? А может, все же…
— Да что ты, Борька! — подскочил Вадим, обняв брата за плечи. — Ну я так, мало ли что в голову придет, сам понимаешь, состояние такое… Сейчас обедать будем.
И захлопотал на кухне. Готовить он любил, делал это умело, жена Бориса ему даже завидовала.
— А знаешь, — сказал за обедом Вадим, — наверно, правильно, пора закругляться. В конце концов, действительно: сколько можно? И ты был прав, и отец. Ведь я тебе не говорил… Он перед смертью, месяца за два, сказал: «Что-то не туда все идет вокруг нас. И ты от меня что-то скрываешь». Я в самом деле кое-что не говорил ему, боялся старика.
Борис вспомнил, что и новая квартира, и автомашина, и богатая обстановка в квартире появились сразу после смерти отца. И эти пышные похороны…
— Мне бы сразу поостеречься, — продолжал Вадим, уже изрядно выпив, — тогда разве кто мог бы сказать что-то плохое обо мне, в рыло тыкать? А теперь… — Но тут же встрепенулся: — Зато какое у меня хозяйство, и ни под какую статью не подведешь. И зря ты меня тогда… Ну, извини, соврал, я хотел как лучше, и тебе же посылки отправлял, жене твоей, детям… Прости, не буду… Возвращайся сюда, будем вместе хозяйство вести. Знаешь, сколь у меня хрюшек? Восемь. Да поросят десятка полтора. Завтра поедем — увидишь. И бабки мои живы, правда, уже другие, но ведь им хорошо, всё же не в богадельне, при деле живут. Я их не обижаю, тут все законно. А на бойне у меня все договорено, в любой момент живым весом завезем — примут за милую душу. И с кормами нет проблем, в столовой свои люди. Выполняю программу… продовольственную, все законно, всем хорошо.
