Борису Петровичу показалось, что он попал на ферму, что сейчас из дома выйдет управляющий и угрожающе спросит у него, что он тут делает, в общественном животноводстве… Но никто из дома не выходил, и Борис Петрович рискнул идти дальше. На веранде постучал в дверь, прислушался. Донесся слабый голос. Борис Петрович вошел. Сразу попал в густые запахи, какие бывают только в посудомоечной огромной столовой, где не особенно заботятся о чистоте и проветривании. Слева на полу стояло несколько больших баков и, наверно, с десяток ведер, большей частью пустых. Справа на печи — тоже большие баки, в них что-то булькало, и именно оттуда вырывался тот самый запах. Здесь была оглушающая жара и густо жужжали мухи. Борис Петрович откинул серую, тяжелую от грязи двухслойную марлю и прошел в следующую комнату.
Тут он опять, но уже отчетливо, услышал тот же голос:
— Вы кто, зачем пришли?
Перед Борисом Петровичем, буравя его подозрительным и одновременно испуганным взглядом, стояла старушка. Небольшая такая старушка, крепенькая, в зеленом платочке, подвязанном под подбородком, в зеленом же комбинезончике, слегка полинялом, застиранном, но аккуратном, перетянутом в талии пояском.
— Лида, хто там, не хозяин пришел? — раздался из другой комнаты, дребезжащий, явно старческий голос.
— Не бойся, не он, — бросила старушка, пристально разглядывая гостя.
— Понимаете, эээ… — растерянно протянул Борис Петрович, — я только посмотреть. Жил я здесь когда-то… давно.
Подозрительности во взгляде старушки поубавилось.
— Чего ж тут смотреть? Была хата ваша, стала наша. — Но с места она сдвинулась, освобождая дорогу, ушла в соседнюю комнату. Уже оттуда для чего-то уточнила: — Племянник наш дом-то купил, а мы его тетки…
Борис Петрович осмотрелся. И здесь все больше было похоже на склад, чем на жилье. В углу — мешки, один из них развязанный — там видны были сухари, обломки хлебных буханок. В стороне картонные ящики из-под импортных консервов, тоже чем-то набитые. А слева… слева от входа старый шкаф, тот самый шкаф, который стоял у них уже в первые годы жизни Бориса Петровича. Он перекочевал в этот дом вместе с семьей из квартиры в засыпном двухэтажном доме еще тридцать лет назад, уже здесь сменил фанерные вставки в дверцах на рифленые стекла и служил для хранения посуды, крупы, специй.
«Что ж ты, братец, мог бы хоть шкаф вывезти отсюда», — с досадой подумал Борис Петрович, все больше мрачнея оттого, что именно в этом доме, доме его родителей, разместилось все это свинство.
— Зря собаку-то отцепила, — донеслось из соседней комнаты, и Борис Петрович разозлился. Уже не таясь, громко стуча каблуками, вошел туда и остолбенел.
Все здесь осталось так, как при отце с матерью. И трюмо в углу, и горка со стеклянной посудой, и швейная машинка, и даже телевизор тот же, «Рекорд-64». Даже дорожки лоскутные, даже занавески на окнах с оборками понизу те же. Только в старом отцовском кресле сидел не отец, а встретившая его старушка Лида, а на старом диване лежала еще одна старуха — оплывшая, повязанная, будто в стужу, хотя за окном жарил июль, теплым пуховым платком. Она укоризненно смотрела на сожительницу и говорила дребезжащим голосом:
— Ну пусть человек посмотрит, разве жалко? А собачке гулять надо, она и так злая стала, на цепи-то…
— Добренькая?.. — будто не замечая Бориса Петровича, набросилась на нее Лида. — Тебе вот хозяин задаст. Он и так тебя выгонять собрался, а теперь и разговаривать не станет. Так тебе и надо, вернешься в богадельню, быстрей там сдохнешь…
— Ну зачем ты так, Лида, зачем ты такая злая? — Старуха беззвучно заплакала.
Неожиданно всхлипнула и Лида:
— Дура, я ж и для тебя стараюсь, — жалобно сказала она. — Куда мне-то деваться, если он тебя выгонит? Я ж этих твоих хрюшек боюсь, он как это поймет, так и меня погонит…
Теперь плакали обе, и Борис Петрович растерялся. Слишком много было загадок. Хотя он и не придал этому сразу особого значения, но заметил и провод, и цепь на нем, и собачью будку. А густо разросшийся вдоль всего забора малинник? И эта мебель в доме, целиком из его прошлого?..
Уже не обращая внимания на старух, он прошел к горке и выдвинул левый ящик. Так и есть… Взял в руки стопку писем, стал перебирать. Его письма из армии, из леспромхоза, письма Вадима, сестер, письма родственников из Сибири… А в ящике — фотографии, старые документы.
— Ой, зачем вы трогаете? — пискнуло из кресла. — Сейчас хозяин приедет, ругаться будет.
— А вы-то кто? — резко обернулся Вадим Петрович.
Толстая старуха беззвучно плакала, не в силах вымолвить ни слова.
— Не надо на нас кричать! — Лида вытянулась во весь свой росток, и голос ее стал тверд. — Да вы знаете, на кого вы кричите? У Маши орден Трудовой Славы есть, свинаркой в совхозе была. А я заслуженный педагог, меня дети любили, любили… — и осеклась, всхлипнула.
— Как же вы здесь оказались? — глухим голосом спросил Борис Петрович.
— А вот попадете в дом для престарелых, тогда и посмотрим. За все будете цепляться, чтоб не видеть, как вокруг все медленно умирают. И никто к вам не будет ходить…
