— Я не предавал никого! — Гров испугано покосился на Мура.
— На самом деле все это уже неважно и давно потеряло для меня всякий смысл. Просто мне вдруг стало любопытно: можно ли стать счастливым, сломав кому-то жизнь?
— Не могли бы вы пояснить мне, о чем это вы тут беседуете? — вмешался в разговор Мур.
Кин холодно взглянул на него, сунул ему в руку свой бокал с недопитым вином и пошел в сторону входной двери. У него уже не осталось сил строить из себя ледяного мальчика, в то время как душа рвалась на части от противоречивых чувств: ненависти и любви. Кин с ужасом понял, что несмотря на все усилия так и не смог разлюбить этого негодяя.
***
Вернувшись, домой, Кин сел на свое любимое место и привычно уставился на картину. Растревоженные неожиданной встречей с бывшим любовником воспоминания, так долго загоняемые вглубь сознания, нахлынули удушающей волной…
— Убирайся! Ненавижу тебя! — побелевшие от ярости губы Мура.
— П-почему? — Его губы, дрожащие от осознания того, что случилось нечто непоправимое.
— Ты еще спрашиваешь? — Непримиримое злое лицо любимого.
— Да, объясни мне! — Его растерянный взгляд с теплящейся в глубине глаз надеждой, что просто произошла досадная ошибка.
— Надеешься обелить себя? — гневался Мур, обжигая презрением.
— Да. — Мольба во взгляде, до которой, он чувствует, любовнику не было никакого дела. Мур уже все решил для себя.
— Убирайся вон! Иначе я за себя не отвечаю! — взбешенный мужчина делает шаг к нему.
Кин испуганно отшатывается, на одно страшное мгновение ему кажется, что к нему движется незнакомец; он сжимается, ожидая удара, но Мур проходит мимо него и, распахнув дверь, шипит сквозь зубы: „Выметайся!“
По виду любовника Кин понял, что ему действительно стоит уйти; он вышел из квартиры и услышал сказанное вслед: „Свои вещи заберешь завтра у консьержа“.
Кин молча нажал на кнопку лифта и вздрогнул, когда сзади раздался грохот захлопнувшийся двери.
Беспокойная ночь, проведенная в мотеле, бесконечные бесполезные попытки дозвониться до любимого. Горе сковало сердце Кина, мешая глубоко вздохнуть. Его страшно пугало одиночество и холод, медленно, но верно охватывающие душу и тело. Он нервно ворочался в постели и мечтал вновь оказаться в теплых объятьях любимого. Парню очень хотелось вернуть назад те минуты, когда Мур набросился на него. Ему казалось, что теперь он смог бы найти слова, могущие убедить любимого в его невиновности.
Утром Кин, измученный бессонницей, но с надеждой в сердце, шел на работу; ему казалось, что сейчас он войдет в кабинет Мура, они спокойно поговорят и любимый поймет, что был неправ и позволит ему вернуться. Только вот ничего из этого не исполнилось, охрана не пропустила его дальше дверей; у него изъяли пропуск, выдали запечатанный конверт и выпроводили. Кин трясущимися руками разорвал бумажный прямоугольник, думая, что там лежит письмо, объясняющее, почему Мур поступил с ним так. Но ничего такого не обнаружил, внутри лежал приказ об освобождении от занимаемой должности в связи с отпавшей необходимостью в его услугах и чек. Парень несколько минут недоверчиво вчитывался в отпечатанный листок, потом так же долго смотрел на размашистую подпись Мура и чувствовал, как необратимо умирает душа. С трудом переставляя ноги, он вернулся в мотель, зайдя в номер, растерянно огляделся и вдруг с отчетливой ясностью понял, что теперь никогда не вернется к любимому, никогда не сможет больше его обнять и, положив голову ему на грудь, слушать размеренный стук сердца. С этим его изболевшаяся душа смириться не смогла…
— Зачем ты это сделал? — Закария Моргенейм — известный и весьма востребованный художник, кроме этого еще и родной дядя, не желавший его раньше признавать, — стоял в дверях палаты.
— С какой стати вас это интересует? — голос Кина все еще слаб и глух после наркоза, к пересохшему горлу постоянно подкатывает тошнота и приходится все время сглатывать, чтобы хоть немного унять ее.
— Это из-за того козла, с которым ты жил? — Закария прошел внутрь и уселся на стул, стоявший рядом с кроватью.
— Я не собираюсь исповедоваться вам, мистер Моргенейм, — Кин отвернулся.
— И не надо, мне уже все про тебя рассказали, — мужчина усмехнулся. — Со всеми подробностями и предположениями.
— Тогда к чему задавать мне вопросы?
— Просто хотел узнать, только ли этот сукин сын виноват в том, что ты сейчас лежишь здесь, или есть еще какая-нибудь другая причина помимо этой?
— Никто ни в чем не виноват, я просто сглупил, — Кин приподнял руку и посмотрел на перебинтованное запястье.
— Завтра тебя выпишут, мне бы хотелось, чтобы ты жил в моей квартире.
— Нет.
— Не отказывайся так категорично, тебе ведь негде жить. Или ты собираешься вернуться в тот дрянной номер в дешевеньком отеле, в котором жил?
Кин опустил руку и посмотрел на дядю.
— Мне не нужна благотворительность, обойдусь без ваших подаяний, — сказал он.
— Я не предлагаю остаться тебе у меня навечно и не собираюсь привязывать к себе. Найдешь работу и, когда сможешь снять приличное жилье, уйдешь, — произнес Закария.
— Хорошо, я подумаю.
