В подтверждение моим мыслям раздается негромкое чмоканье, после чего мама с ворчанием просит ее отпустить. Иначе борщ выкипит и лаваш в духовке передержится. Чайник давно отключился, надо бы разлить воду по кружкам.
— Этот Саша обидел нашу девочку. Посмотри, все слезы выплакала. Руки бы оторвала и глаза выцарапала. Суслик московский.
— А я говорил…
— Мало ли что ты там говорил! — чуть повышает голос мама, и папа резко замолкает. — Я тоже многое тебе простила, Тема. Но своей девочке такой судьбы не пожелаю. Хватит и того, что сама потом долго твои карманы проверяла.
— Роз…
— Что? Не в курсе? Я твоих баб знала поименно. А некоторые не стеснялись, и сами отчитывались: где, сколько раз и по каким дням!
Сжимаю зубы, потому что нежное щебетание перерастает в привычное обсуждение прошлых папиных ошибок.
В детстве такие разговоры часто случались в нашем доме. Доходило до скандалов. Таких, что папа потом на неделю переезжал в ближайшую гостиницу. Мы с мамой оставались вдвоем. В тишине и горестных думах о будущем.
А еще она плакала. Много, много.
Как я.
— Что на ужин?
Захожу на кухню как ни в чем не бывало. Родители резко поворачивают головы и понуро смотрят из-под сдвинутых бровей. Делаю вид, что ничего из их разговора не слышала. Подхожу к плите и поднимаю крышку с кастрюли.
— М-м-м, борщ. Обожаю.
— А-а, — всплескивает руками мама и кружит по кухне в панике, — ты садись, Марин. Сейчас разложу по тарелкам.
— Я сама.
— А я помогу, — тихо бормочет папа и поднимается, чтобы встать рядом.
На скорую руку расставляем тарелки, достаем лаваш и густую сметану.
За окном необычайная тишина. Даже музыки не играет, хотя в это время обычно кто-то врубает ее на полную мощность. Лето, теплота на улице. Самое время подурачиться, побродить вечером по улочкам, пожарить шашлыки во дворе, потанцевать.
— Марин, ты завтра к курам не ходи. Папка всех накормит и напоит. Да и постояльцы скоро прибудут, так что спокойно собирайся и иди на пляж.
Папа с грохотом ставит тарелку на стол, но ничего не говорит. Под пристальным взглядом мамы падает на стул и мрачно зависает с ложкой над красной жижей. Гоняет галушки туда-сюда.
Пока я собираюсь с мыслями для ответа.
— Мам, я не уверена, что пойду.
— Что это значит?
Жму плечами и обращаю все внимание на еду. Только аппетит не приходит ни с первой ложки, ни со второй. В итоге бросаю ароматный борщ и тянусь к лавашу. Мягкое, горячее тесто приятно согревает пальцы, а от запаха текут слюнки.
— Не хочу.
— Правильно, дочка. Нечего по пляжам со всякими непонятными мальчишками ход… — папа ойкает, когда мама под столом пинает его ноге.
— Милая, так нельзя, — она решительно поворачивается ко мне, а я качаю головой.
— Но я правда не хочу.
— Детка, запирать себя в четырех стенах — не вариант. Мы об этом уже говорили.
Короткий вздох срывается с губ, на глазах вновь наворачиваются слезы. В памяти всплывают последние минуты нашего с Сашей разговора. Я все ждала, что он остановит меня. Попросит остаться. Наврет хоть что-то, чему бы с радостью поверила.
Но он ничего не сделал. Просто сидел на кухне, пока я собирала осколки сердца по его дому вместе с вещами.
Вера постоянно твердит, что мне следовало его выслушать. Только для чего? Душу потравить? Опять тешится пустыми надеждами в отношении чужого мужчины?
— Я не голодная.
Ложка со звоном падает в тарелку.
— Марина…
— Прости, мам. Не сейчас.
Выхожу из кухни и направляюсь в коридор. Хватаю сумочку, напрочь забыв про смартфон, и засовываю ноги в кеды. Домашнее платье подходит для вечерних прогулок идеально. В нем не жарко, и выглядит оно прилично.
И уже через минуту я закрываю калитку и прикидываю, куда мне податься.
— Какая встреча.
Растерянно мотаю головой, затем во все глаза смотрю на Диму. Прислонившись к забору соседнего коттеджа, он раскуривает электронную сигарету и привычно улыбается. Похоже, мой ошарашенный вид его забавляет.
— Ты живешь напротив?!
— И тебе добрый вечер, соседка.
— Мамулик, мы просто говорим о делах, — хлопаю ресницами и кошу под ангела на открытках к Рождеству.
Боковым зрением замечаю, как папа и Олег кивают. Как нимбами не сталкиваются, непонятно. Заряд святости в воздухе такой, что искры летят. Вот-вот от пения херувимов оглохнут два соседних квартала.
Только маму не проймешь. Взглядом прожигает отца. Упирает руки в бока и под громкий перезвон многочисленных браслетов опускается на стул.
М-да.
Я забыл, как в Ульяне Маратовне бушует цыганская кровь.
— Значит, так, мушкетеры недобитые, — шумно всасывает воздух мама, а папа на глазах превращается в тень.
Работают, как сообщающиеся сосуды. Она дышит, а он теряет остатки кислорода. И мы с Олегом за компанию.
Мамина интонация не предвещает ничего хорошего.
— Я поговорила с Семой...
— Какого хера, Уля?! — восклицает папа.
От непривычно громких звуков голову охватывает железный обруч. Он осекается и косится на меня.
— Я говорила с Семой, — с нажимом продолжает мать. — На тему Юрия Павловича. Он лучше знаком с той стороной...
— Еще бы. Столько лет золотому Костеньке сливал информацию.
