До меня с трудом доходят слова Олега. Морщусь и растираю переносицу, что-то отчаянно высматриваю в его глазах.
Сюр.
Отец молча наблюдает. Будто чего-то ждет. Цыкает недовольно, раскручивает в руках вилку.
— Сливаешься, — задумчиво кивает, затем хитро подмигивает мне. — Смотри, сынок. Твой друг — трус. Отказывается брать на себя ответственность.
— На своего глянь, — рычу и сжимаю край стола.
— Николай Игоревич, я устал, как тварь, — шипит сквозь зубы Олег. — Не спал всю ночь, чтобы разобраться с вашим опиздинительным другом. Вы уж простите, но мне не до ебаных метафор. Что вам от меня надо?
— Еще и рычит, щенок, — отец поворачивается к нему. — Все у тебя просто, Олег Константинович. Одну фирму сбагрил на младшего брата, другую — на жену. А проблемы за вашими Лазаревскими задницами снова разгребать моей семье?
— Я в Западных не стрелял, — взгляд Олега темнеет от ярости. — Меня вообще двадцать девять лет для вашей семьи не существовало. Без того до хуя сделал, Николай Игоревич.
Поднимается с места под скрип стула. Отец смотрит на меня. Пристально. Будто нас не разделяет полтора метров стола. Чувствую его дыхание на коже. От него приподнимаются волоски на шее, а в горле клокочет гнев.
— Я тоже.
Мой шепот звучит тише дыхания, но все замирает. Перед глазами мелькает то Маринина улыбка, то мамина окровавленная ладонь. Я не запомнил ее беременной, однако сейчас долговременная память включает внутренний проектор. Новой детской комнаты в голубых тонах, аромат баночек с присыпками, которые я часто открывал и нюхал.
Ожидания жизни, которой не случилось.
— Сань…
Олег зависает, морщится, поджимает губы. Одна привычка на всех Лазаревых. Видимо, наша дружба пропитана кровью. Олег и Женя, как две половинки одного целого.
«Не слушай Колю, Саш. Твой отец думает, что я спас ему жизнь. На самом деле это он спасал меня каждый день», — сказал крестный.
— Уходи. Я пойму, — выдавливаю откровенную ложь. — Смирюсь с тем, что ты оказался такой же гнидой, как твой отчим. Только простишь ли ты это себе.
Иногда друзья предают.
Дети не должны отвечать за поступки родителей.
Простые истины.
А если последствия их действий выливаются на нас? Винить старшее поколение? Проклинать, не общаться и делать вид, что их не существует?
Родители поступают так, как считают нужным, чтобы защитить нас.
Друзья предают.
Семья — нет.
Олег садится на стул и упирается лбом в кулаки.
— Так что скажешь?
Отец довольно улыбается и смотрит мне в глаза.
— Старый козел ни при чем. К сожалению, — выдыхает мой друг. — Я попросил одного человека еще раз проанализировать банковские операции двух холдингов. Павел Андреевич — бывший финансовый директор Соловьева. Но он после инсульта тяжело восстанавливается. Голова соображает, а половину сказать не может. Неплохо бы выгрузить ему данные по вашей компании для полноты картины.
— Попросил он. Посмотри-ка. А я почти поверил, что свалишь. Интриган ты, Олег Александрович. Хороший план, может выйти что-то путное. Отчетность выдам. Сынок, а мы попробуем через Лику...
— Не получится, — обрываю отца и задумчиво кусаю губу. — Игра раскололась. Она ничего не говорит Юрий Павловичу, но и мне тоже. Тупик, короче.
— Плохо, — на его лицо падает мрачная тень. — Рыжую девчонку срочно прячь. Лике нельзя доверять. Лену тоже. Кто бы этой тварью ни был, он знает, чей ты сын. С Женей поговорите, погрузите в курс дела. Его семья тоже под ударом.
— Снова?!
Грозный голос матери бьет по барабанным перепонкам. Оборачиваемся на вход. Она бросает на пол сумку и упирается кулаками в бока. Папа нервно сглатывает.
— Уля...
— Хуюля! Ты чему детей учишь, Никки? — вспыхивает эта фурия, и мы с Олегом прижимаемся к спинкам стульев. — Что за бандитская сходка посреди моей гостиной?!
Вечером спускаюсь к ужину и слышу на кухне шипение мамы:
— Чего ты прицепился к мальчику? Дима — хороший парень. Из приличной семьи! Савельева в родительском комитете главной была. Всегда все отчеты сдавала вовремя. Цифра к цифре! Ни копейки не брала в карман, хотя могла бы за такие труды.
Замираю возле двери, как маленький зверек. Прислушиваюсь, потому что речь о моем новом кавалере. Если его можно так назвать. Ибо для меня это просто попытка уйти от горечи, в которую я погружаюсь с каждым днем все сильнее и сильнее.
— И что? Какое отношение этот Дмитрий имеет к своей матери? Вдруг он по ночам режет котят и ест щенят? Они, к слову, пропадают!
— Дурак, что ли? Птица какая-нибудь таскает.
— Какая птица? Голубь-людоед?
Слышу свист летящего полотенца, затем папа тихо ойкает и бубнит что-то про женский произвол. Осторожно выглядываю, вижу, как он потирает плечо. Потом цыкает, сжимает и разжимает кулаки.
— Розочка, да я же не специально, — блеет спустя минуту маминого молчания.
Улыбаюсь, тихонько фыркаю под нос.
У родителей всегда так. Сначала папа качает права, а потом лезет с извинениями и поцелуями.
