– Кто где? – обернувшись и вонзив в меня пьяный взгляд, спросил Шахермайер.
– Девушка, ведь я вам говорил только сейчас. Просил представить меня.
– Добрый вечер господин Шахермайер! – за нашей спиной кто-то обратился к профессору.
– Добрый вечер! – услышав свой титул, профессор моментально ожил и, гордо подняв голову, развернулся на голос. Мне пришлось его слегка придержать, так как от быстрого разворота его повело вправо. Удерживая его и сосредоточившись на том, чтобы это произошло незаметно, я не видел тех, кто обратился к Шахермайеру, да и мыслями я находился не там. Перед моими глазами был её облик. Ещё раз слегка оступившись, Шахермайер так же пьяно воскликнул:
– Ааа! Господин Бауманн! Приветствую вас!
И лишь в тот момент до моих ушей долетел звук, вернее, смех – красивый, короткий, молодой, девичий смех. Только тогда я отвёл мой сконцентрированный на равновесии профессора взгляд и повернулся лицом к компании, из которой обратились к профессору. Передо мной, прикрыв рукой рот и мило смеясь над нашим с профессором представлением, стояла она.
К морю я попал осенью 1942 года. Уже подходил к концу октябрь, и солнце теплом не баловало. Но, несмотря на пронизывающий, холодный, северный ветер, я наслаждался этим, долгожданным для меня открытием. Наконец-то я увидел и ощутил эту стихию. Восторгу не было предела. Сочетание штормящего моря и великолепных, бескрайних, балтийских, песчаных дюн создавало картину, превосходящую всё, до тех пор мной увиденное. Сквозь низкие, но не затяжные тучи иногда пробивалось солнце и создавало непередаваемый контраст красок. Меня переполняли эмоции, и я даже начиркал небольшой лирический стих, который забыл у дяди, и он остался у него как память о моём приезде. Когда-нибудь прочту. Он небольшой, но для первого и единственного стихотворения в моей жизни вполне неплох. Это был первый и последний раз, когда я стоял на берегу, наслаждаясь силой и очарованием моря, несмотря на выдувающий из глаз слёзы ветер.
В тот момент исполнилась моя детская мечта, а вместе с ней закончилась моя юность. Октябрьская ветреная и дождливая погода не предоставила мне больше возможности спокойно наслаждаться красотой приморских пейзажей, но зато дала возможность провести много времени с дядей. За те несколько дней пребывания и общения с ним в очередной раз перевернулся мой привычный ход жизни. Жизни такой, какой я её воспринимал и планировал. Там я научился латать сети. Вечерами мы сидели у небольшой печи, от тепла которой исходил какой-то северный уют и спокойствие. Мы чинили рыболовные снасти, он много рассказывал о быте, связанном с жизнью у моря, о своей давно умершей жене, но всё это было как бы между прочим. Он сожалел, что мы так далеко живём, что не было возможности раньше передать мне, как единственному наследнику нашего рода, то, что он хранил и собирал всю жизнь. Он торопился и волновался, говоря, что за короткое время моего пребывания у него он не то что не успеет рассказать мне, что хотел, но не сможет даже заинтересовать меня, зацепить моё любопытство важностью его информации.
Я слушал его и не мог понять, как нужно было воспринимать услышанное. История звучала как сказка, но что-то заставило меня поверить в неё. Может быть, это было то тепло печи, и очень простая, даже проще, чем простая, обстановка и убранство его дома. Может, то, что разговор шёл о нашем генеалогическом древе, о котором я раньше никогда не задумывался. А может, то, что он был единственным, кто хранил историю нашего рода, хотя считался самым безграмотным, но в то же время единственным, кто понимал важность этих знаний. Может быть, из-за его безграмотности, но глубокой мудрости, которая ставила его намного выше некоторых образованных людей. А ещё в этом была неоспоримая и какая-то притягивающая логика событий и слов, я чувствовал её внутри моего сознания.
