В самом начале учёбы в университете мы поверхностно пробежались по истории севера Германии, но не было ни одного факта, который зацепил бы мой интерес для более глубокого исследования той культуры. Возможно, это зависело от преподавателей и политической линии того времени, возможно, в то время я был заинтересован чем-то другим и не уловил изюминки, а возможно, что всему своё время, и оно наступило именно в доме дяди Вольфхарта, который сумел свести все, до того не хватавшие мне части воедино. Он вытянул из моих рук сеть, которую яначал путать, а не чинить, сосредоточившись на его рассказе. Он заметил это и предложил мне просто слушать, если сеть отвлекает меня от его истории. Я тоже заметил, что концентрация взгляда на вязании узелков при починке сетей может хорошо способствовать медитации, но не пониманию истории из уст рассказчика.
– Так вот, поэтому я и прошу тебя разобраться в том, почему язык и культура наших предков стали нам непонятны и ушли в забвение.
Он отложил в сторону челнок, аккуратно сложил на коленях сеть, так же аккуратно отложив её в сторону, встал и, подойдя к печи, положил в неё ещё одно небольшое полено, а затем вышел в другую комнату. Было слышно, как открылся шкаф, и он долго из него что-то выкладывал, затем вернулся с маленьким старым пакетом, обвёрнутым в газеты и обвязанным тесьмой. Сел на своё место и стал развязывать тесьму. Я ещё не знал, что он держит в руках, но в каждом движении чётко прослеживалась ритуальность действий. Он держал свёрток как какую-то древнюю рукопись. Также было заметно, что не только внутреннее содержание свёртка имело для него ценность, но даже старые газеты, служившие обёрткой, и тесьма. С большой осторожностью, сняв тесьму и разгладив её ладонями, он положил её на стол рядом с собой и ещё раз разгладил. Так же осторожно развернул обёртку из газет, на которых от времени уже сформировались точные линии сгибов, и поэтому он старался развернуть их так, чтобы газеты не дали надрыв бумаги. Вынул из свёртка небольшую, но, видимо, очень старинную, то ли тетрадь, то ли книгу, и также положил её на стол. Затем, не разглаживая, положил на стол обёртку из газет и вновь взял в руки тетрадь. Аккуратно держа её на одной ладони, погладил обложку другой и взял её крепко обеими руками. Всё это время он ни разу не отвлёк своего взгляда ни на меня, ни на что-либо другое. И так же, сконцентрировав свой взгляд на том, что держал в руках, он произнёс:
– Вот, Георг! Вот это то, что я берёг всё время. Это досталось мне от деда, а ему от его деда, и т. д. Это то, что связывает меня и тебя с разгадкой нашей запутанной истории. Это наша родовая книга или, если хочешь, родовое древо.
Он поднял взгляд и, вглядевшись в мои глаза, будто проверяя меня на верность и выискивая заинтересованность, продолжил:
– Первые записи в этой книге были сделаны более восьмисот лет назад. Поэтому, я думаю, ты понимаешь ценность этого предмета. Не для науки. Нет. Она меня не интересует. А для нас с тобой. Теперь я скажу тебе самое главное, и уверен, это будет то, что приведёт тебя в восторг. Первые листы этой книги написаны не на немецком и не латинским письмом. Я не знаю и не могу читать того языка, но мой дед говорил, что его дед говорил ему о том, что начинается наш род от самого Никлота. Кто такой Никлот, надеюсь, знаешь, а если нет, то, думаю, разберёшься сам и найдёшь всю информацию о нём в твоих исторических архивах. Он был последний славянский князь-язычник в наших землях. И говорил он на том языке, которым написано древнее содержание нашего генеалогического древа. Он был последним, кто до своей погибели отстаивал ведическую культуру от серого распухания христианства в Европе. Он погиб за своё природное мировоззрение, за то, что он предвидел ложную суть христианства в том виде, в котором мы его знаем сегодня.
Я не являлся ярым верующим и относился к христианству не больше, чем к общепринятой государственной религии, никогда не задумываясь о сути всех тех, ветхо- или новозаветных историй. Но почему-то во мне встрепенулась тревога. Как-то неловко стал себя чувствовать. Ведь мы все ходили в церковь, молились там и песни всякие пели. Где-то в подсознании чувствуешь себя зацепленным за христианскую церковь. Ведь не мусульмане мы, не буддисты, тем более, не иудеи. Все мы католики да лютеране. А тут дядя твой такое говорит. Бога нашего серой опухолью называет. Он прочёл мои глаза и прописанное в них недоумение.
– Ты, Георг, сейчас много не спрашивай. Времени столько нету, на вопросы отвечать. Ты просто слушай и впитывай, голова у тебя молодая и любопытная, всё запомнит. А по дороге в Гейдельберг и дома будешь обдумывать и искать ответы – в книгах, которые дам тебе с собой. Я уже много подготовил для тебя, закладки положил и подчеркнул определённые места. Но ты должен самостоятельно всё прочесть, не обращая внимания на мои выделения. Сам найди суть подлога.
– Ты о какой книге говоришь? Не пойму? О Евангелии?
