нежное, в чем она никому нс решилась бы признаться. Чтото почти интимное, странно ласкающее душу было для нее ли в этих пыльных полевых дорожках, в неизвестно кем протоптанных тропинках, что, ответвляясь от трассы, убегают куда-то за холмы, в мглистую сиреневую даль... Еще вчера неведомое, какое-то тревожное чувство охватывало ее сейчас, хотелось от этой заданной автострадной гонки освободиться и чудом перенестись в то иное течение времени, окунуться в тишину полей, где все свершается неторопливо, шлейфы пыли на дорогах тают целую вечность, а за широкой долиной, густо налитой вечерней синевой, поблескивает россыпями огней селение или, может быть, механизированный ток. Что там за люди? Как они живут?
- Это ведь те степи,- задумчиво произнесла Тамара,- где некогда проезжал с сыновьями Тарас Бульба, не так ли? Их кони по самые гривы плыли в диких цветущих а травах... Ах, сколько было на свете такого, о чем можно пожалеть!
- Как-то я пытался растолковать одному маори, моему доброму приятелю, что собой представляет степь, и не смог - откликнулся Заболотный.- Вроде бы просто, но гак мне и не удалось ему толком объяснить... Ну как, скажем, не будучи поэтом, отобразить грозовую ночь в степи, когда все небо неистово вспыхивает голубыми сполохами и сверхмощный небесный орган весь грохочет своими глубинами?! Однажды летней ночью такая гроза застала меня в полевом вагончике механизаторов,- у брата я там гостил. Ох, как гремело! Вот то была музыка, вот то был Бах! Оттого ли, что давно не слышал грома в степи, или в ту почь на самом деле гремело как-то особенно, сверхмощно, только я, понимаете ли... нет, не берусь передать этого словами. Говорят, после грозы даже хлеб растет лучше - столько в атмосфере собирается жизненной силы, какой-то только йогам известной праны... По крайней мере, я в ту ночь это почувствовал на себе. Стоим с братом в дверях вагончика, а перед нами все небо в пляске огней и музыка вокруг такая, что чувствуешь, как она переполняет тебя, заряжает своей могучей силой...
- Слушай внимательно, детка,- коснулся Тамариного плеча Дударевич.- Не хуже заправского лирика заговорил наш товарищ дипломат. Открывает нам наконец свою запломбированную душу...
- Больше не буду, каюсь,- усмехнулся Заболотный и умолк, внимательно следя за трассой.
- Я бы тоже хотела пережить ночную грозу,- мечтательно сказала Тамара и потом спросила: - Заболотный, а вам приходилось видеть ночной град?
- Ночью града не бывает.
- А вот и бывает. Комбайнер говорил...
- Выходит, я отстал... Вообще создается впечатление, что в природе нынешней многое перепуталось...
- Как бы то ни было, а я тут и вправду возрождаюсь,- произнесла Тамара.- Эта ваша степь, Заболотный, имеет удивительное свойство возвращать человеку нечто утерянное, даже забытое. Без всяких усилий возникает в тебе ощущение единства с природой, с духом полей, с вечностью неба... Тянешься к людям, только каждый ли тебя здесь поймет? Постороннему глазу, кому-нибудь, скажем, из местных, кем я кажусь? Проезжей курортницей, экстравагантной особой в джинсах! А то, что эта особа тоже измучена, что нервы се измотаны до предела, кому это интересно?
Разве это кого-нибудь тронет?
Машин заметно поубавилось (постепенно где-то устраивается на ночлег путешествующий люд), дорога стала свободнее. Так что Заболотный смело прибавил скорости, включив предварительно фары. По тому, как оп ровно, раскованно ведет машину, чувствуется, что Заболотный в хорошем настроении. Дома наконец. После стольких лет разлуки снова под тобою любимая степная трасса, твоя бесконечная взлетная полоса, которая создает иллюзию скорого полета. Взяв разгон через эти теплые, в сиреневой дымке просторы, дорога пролетает куда-то за небосклон, уходпт под самые звезды. Мошкара, налетая, разбивается о стекло, снова будет Дударевичу работа. Как и подобает идеальному автовладельцу, он уже не раз выходил протирать машину своей заморской замшей.
Супруги вполголоса переговариваются на заднем сиденье, дорога, видно, укачивает Тамару. Слышно, как муж предлагает, подставив жене плечо:
- Склонись, подремли.
Дударевич умеет быть заботливым, вот и сейчас пробуждается в нем теплое чувство к жене, уставшей за день, так близко все принимающей к сердцу. Спутница жизни, сколько с ней пережито вместе, сколько трудностей делила она с Дударевичсм за годы его нелегкой, ответственной службы. И вправду ведь вырвал ее из института, не дав доучиться, завез на край света, и хотя Тамара моложе его и специальной подготовки не проходила, однако не раз удивляла его, кадрового дипломата, топким тактом, расторопностью, умением молниеносно реагировать, не раз приходила ему на выручку ее чисто женская интуиция, просто незаменимая в их положении людей амбасадных. Никогда не роптала, никогда не пыла его боевая подруга в этих тягучих заэкваторных буднях, где столько непривычных условностей, ограничений сопровождает каждый твой шаг.
