Электронный малыш этот умеет делить, множить, извлекать корень, он оперирует астрономическими цифрами, с кем же Дударевич лучше мог бы потренировать свой интеллект? Уже ему будто удалось с помощью этого прибора самостоятельно определить расстояние до Луны и даже до Марса.
- А спросите его: зачем? - смеется Тамара.
- Как зачем? - удивляется муж. - Надо же проверить, не обманывают ли нас астрономы, там всякие есть...
- Ты лучше измерь нам расстояние до тех вон "дедов"
на горизонте,- обращаясь к мужу, кивает Тамара на облака, белеющие своими вершинами как бы по ту сторону океана.
Дударевич на ее шутку не реагирует, у него что-то там заело в компьютере, и он, сосредоточенно нахмурившись, пытается наладить свою игрушку.
- Папа, ты скоро? - теряет терпение Лида.
- Идите гуляйте, я догоню.
Вдоль берега на много миль протянулась деревянная эстакада, построенная специально для прогулок. Сейчас на эстакаде гуляющих немного, идти по ней так хорошо...
Лида, по-детски оживившись оттого, что очутилась наконец на свободе и может разгуливать по такому необычному гулкому сооружению, побежала догонять Заболотных, удалявшихся вдоль океана по этой поднятой на опорах деревянной дороге. Они удалялись довольно стремительно, будто вознамерились уйти куда-то, чуть ли не за горизонт.
Лидс явно нравилось бежать за ними, окликать их на бегу.
- Видите, оставила своих законных и подалась вдогонку- Я иногда ее к Заболотньш просто ревную,- с легкой улыбкой сетует на дочку Тамара.Пойдем и мы,- обращается она ко мне.- Только не по эстакаде, лучше внизу, я люблю берегом, поближе к волне... Если повезет, океан какую-нибудь редкую ракушку выбросит вам под ноги. Впрочем, последнее время он, кажется, чаще выбрасывает мусор да нефть...
Идем медленно, тихо плещется волна, дышится легко.
- Л Лида-то моя как оживилась!.. - следит глазами за дочкой Тамара.Знаете, она просто в восторге от вашего путешествия к Мадонне! Встала утром - усталости как не бывало, никакой раздражительности, вся просветленная и к ртам ласковая... "Ой, сколько, мама, историй всяких я наслушалась в дороге!" Интересно, какими историями вы там ее очаровывали?
- Просто нам кое-что вспоминалось...
- Вам просто, а ей... "Ах, мама, я и не думала, что дорога мне так много откроет",- и глазки прямо сияют,- рассказывает Тамара.- Побывала, говорит, там, где мир вроде другой, и люди кажутся добрее, и никуда никто не спешит... Порой мне казалось, что невидимые хоры поют надо мной "Аве Мария" и серебряные колокола в небе радостно звонят весь день, а вокруг белым-бело от садов, так сильно они цветут, и солнце ярче, чем где-либо...
"А потом я в степи побывала, голубые дожди купали меня..." Надо же так очаровать ребенка...
- Не думалось, что Лида так близко все это примет к сердцу.
- О, она очень впечатлительный ребенок... И, хотя не удалось увидеть тот шедевр, все равно для Лиды он вроде открылся, у нее осталось удивительное чувство, будто она все-таки видела ее, ту вашу степную Мадонну под яблоней... Сейчас могу признаться: я ведь умышленно навязала вам в поездку маленькую свою мизантропку, пусть, думаю, немного развеется. А то в последнее время часто хандрит и раздражительной стала, нервной... Между нами говоря, тот трагический случай не прошел для девочки бесследно,- тут и взрослому нелегко было бы выдержать такое нервное потрясение... Однажды звоню из города: как ты там, доченька? "Все в порядке, мама, готовлю уроки".
А потом вдруг: "Если бы только но эти мухи! Откуда они могли налететь в комнату, эти мухи-цеце?" Господи, я думала, что умру на месте. "Лида, Лидуська,- сама не своя завопила в трубку,- какие цеце? Что ты говоришь, доченька?" А она снова совершенно спокойно: "Да, да, мама, здесь мухи-цеце". Ничем не передать ужас, охвативший меня. То было страшное смерти!..
Недавно пережитое горе, очевидно, ожило сейчас в Тамариной душе с прежней силой, всколыхнуло ее материнские чувства, слезы так и хлынули у нее из глаз. Шла, не глядя под ноги, не замечая, как волны все чаще плещут ей на туфли. Все ей в эти минуты было безразлично, мысли заняты были только дочерью, разволновавшись, она без удержу изливала мне, малознакомому человеку, свое материнское горе. Какое это поистине жуткое, ни с чем не сравнимое состояние, когда вдруг твое родное дитя, которое только что вполне здраво щебетало об уроках, о корнфлексах и бананах, в один миг, жуткий миг помрачения теряет с тобой связь, без сожаления удаляясь в другую реальность, во тьму одиночества, невменяемости, полной отчужденности... Отдалилось, ушло в сферу, для иных запретную, куда крикам твоим не пробиться, где для матери пет уже места, где властвует нечто иное, кошмарное...
- Успокойтесь,- говорил я, а женщина будто уже не мне, а океану изливала свою боль. Как она, бросив неотложные дела, ставшие вдруг ненужными, летела домой, как все окружающее вмиг потеряло для нее всякую ценность, превратилось в ничто по сравнению с доченькой. И как во сто крат прекраснее стало ее дитя - сказать страшно - именно в горе, во мраке несчастья!
