Положив перед собой на табуретку запыленный тяжеленный альбом, он не спеша развернул его и стал нам показывать, какие картины бывают на свете. У нас глаза разбегались, нас ослепляло красотой обнаженных тел, а Художник тем временем объяснял двум юным невеждам тайны форм, светотени, ему хотелось одним махом ввести их в дебри мифологических сюжетов, он сыпал именами, о которых юнцы эти прежде и не слышали.
— Кому в далеком будущем все это перейдет? — спрашивал он будто сам себя. — Для кого редчайшие эти шедевры? Я хотел бы представить себе далеких потомков… Будут ли достаточно пытливы их души? Что скажет им любая из дошедших до них мадонн? Мадонны ведь создавались, чтобы излучать радость на всех живущих, и сами они тоже должны бы видеть вокруг себя торжество жизни и радости, — верно ведь, хлопцы?
Будто кого-то вспомнив, Художник пожаловался нам, что много еще людей живет упрощенной, бездуховной, фактически примитивной жизнью. Разжигают в себе вражду и ненависть даже тогда, когда без этого могли бы обойтись. А природа ведь позаботилась о нас: дала все, чтобы человеку легче было избежать страданий… Приблизиться к счастью…
— А вы? — спросил его тогда Кирик. — Сами-то приблизились? Неспроста же вам люди сочувствуют: такой человек, а ходит как нищий. С талантом, а страдает всю жизнь.
— А если я хочу страдать? — помрачнел Художник. — Может, в этом потребность моей души? Для вас это странно? Только не подумайте, что перед вами чудак, не умеющий радоваться жизни… Бродяга, бобыль, ну и что? Ищет то, чего не найти, нашел или потерял — кому какое дело? Вечные ли краски ищу или самого себя… главное — идти, видеть, любить, в этом жизнь. Кто ищет, тому всегда быть в дороге. Человек и просторы полей, утренняя заря и земля в колосьях — это существенно, а остальное суета, хлопцы, остальное — трын-трава! Суета сует!
Рисовать, творить — это на роду ему было написано, от матери завещано, так он считал. Чтобы осуществить себя, найти в душе силы достойно воссоздать красоту природы и человека, для этого требуется поиск всей жизни и никак не меньше. Могут, конечно, и тщетными оказаться твои искания, ну а вдруг? Вдруг испытаешь вот то самое озарение?
— Видели вы, хлопцы, пчелу, когда она забирается в цветок? Утонув в золотой пыльце, аж стонет там от счастья и упоения — нашла, что искала… Божественный для нее миг! Может, апофеоз жизни… А могла же и не найти, не долететь, могла на лету погибнуть… Ну и что? Где поиск, где полет к прекрасному, там природа страха не ведает, вот в чем суть. А наш брат, хлопцы, тоже ищет свои нектары, свой апофеоз… И если есть у тебя заветная цель, то что по сравнению с ней какие-то жизненные неурядицы, путевые невзгоды, которые иных так пугают?
А потом обращался к Кирику:
— Мне бы хотелось тебя нарисовать в этой твоей юнгштурмовке, — осоавиахимовская, с настоящим ремнем юнгштурмовка и правда как-то ладно на Кирике сидела, придавая ему молодецкий вид. — Вот выйду из кризиса и сразу берусь завершать начатое… А относительно молодежи у меня тоже зреет интересный замысел… Юность, входящая в жизнь… О, вам еще многое придется пережить, хлопцы. Европа в тревоге, коричневое зло распускает щупальца, еще будет всего… Я до того времени вряд ли доживу, а вот вам, пожалуй, придется за правду постоять. Вон палят рейхстаг… Димитрова судят… Да, испытаний, друзья, вам не миновать…
— А мы не боимся! — с задором отвечаем ему. — Мы хоть сейчас… На значки ГТО уже сдаем, в тир ходим…
— Знаю, родом не из пугливых… А если уж придется, пусть вас она вот хранит…
И тогда мы впервые увидели у него ту, что на белоснежной фарфоровой тарелке, в венке из синих васильков…
Однако это еще не была Винниковна. Мы напомнили Художнику о ней:
— А где же Надька?
Старик порылся в углу за печью среди рухляди и хлама, извлекая из какого-то тряпья совсем небольшую картинку, повернул ее к нам, и вдруг, как от солнца, стало светлее в этом его сумрачном жалком жилище.
— Вот вам моя Мадонна…
Мы сразу узнали ее, смуглую нашу степнячку, с задумчивостью на лице, с совсем еще маленьким дитем на руках. Вся будто окутана тихим сиянием материнской любви и преданности, взгляд ее опущен вниз, к прильнувшему к ней ребенку, а яблоки над молодой матерью нависают меж листьев таким венком, точно уродило яблоками все небо и прозрачная роса вот-вот начнет капать с них, окрашенная цветом утренней зари…
Мы и слова не могли вымолвить от волнения, от близости чуда, стояли над картиной, радостно изумленные, и в какой-то миг, ей-же-ей, заметили, как уста ее, нашей Надьки, трепетно чуть шевельнулись в улыбке, обращенной к младенцу, а может быть, и к нам.
