Для кого, для чего он создавал свою живопись? Что у него там получалось? Никому работы своей не показывал, один лишь Клим Подовой и удостоился чести, везде потом трезвонил, какое дивное творение узрел он на той дерюжке: вроде бы Надька, но и не Надька, просто живое сияние какое-то, краски играют свежо и ярко, излучают свет: роса на яблоках, и цвет утренней зари, и улыбка матери — все в едином образе предстало глазам изумленного Клима, который уверял, взволнованный, что ни в Козельске, ни даже в Полтаве, среди тамошних святых не видел он ничего подобного! Юная мать из-под ветки яблони смотрит на свое дитя с лаской и любовью безграничной, смотрит, улыбаясь лишь уголками губ, но вот — ей-же-ей! — не всегда она улыбается, а лишь изредка, в минуты особые, в зависимости… даже неизвестно от чего! О тех ее то исчезающих, то вновь наплывающих улыбках Клим-звонарь присочинял каждый раз что-нибудь новое, он трезвонил о своих наблюдениях по всей округе, а всякие подобные выдумки фантазерские о колдовстве, как известно, возбуждают любопытство, и немало нашлось таких, особенно среди женщин, пожелавших собственными глазами поглядеть на эту, рождавшуюся в Романовом саду, картину, — но, увы! — Художник никому не желал показывать, что там у него получалось, на его колдовском полотне. И удивительно ли, что у некоторых недоверчивых по этому поводу возникали сильные сомнения: есть ли там Надька вообще? Да еще такая, что меняет выражение лица зависимо от обстоятельств, скажем, если солнечно, она чуть улыбнется, а если пасмурно или кто недобрым глазом взглянет на нее, нарисованная брови сразу хмурит, уже не то у нее настроение. А может, это лишь одни выдумки, плод бурного воображения нашего Клима, для которого все на свете смешалось и ничего странного, если в одно и то же время — и лунно, и звездно, и дождь идет. Некоторые из терновщанских говорух, затаив обиду на Художника, который отказался им сундуки размалевывать, поговаривали, что, может, на том куске полотна и попросту ничего нет, может, пожил вот так у Романа, полакомился медом-яблоками, а потом собрал свое нарисованное рисованьице и был таков — исчез, как и раньше случалось. А если, согласно Климовым россказням, и нарисовал там чудо какое, то все равно недолго его удержит, кому-нибудь сбудет за опохмел, а вы потом только диву давайтесь, если где-нибудь в женском или мужском монастыре вдруг среди святых образов да увидите и терновщанскую Надьку, далеко не безгрешную свою кралю степную.
Под осень пропал живописец наш без вести, не появлялся больше в Терновщине, однако на этом не кончается история его жизни. Спустя немалое время судьба вновь свела нас с Художником, когда мы очутились с Кириком Заболотным уже в Козельске, в нашей районной столице, где один из нас отдавал свое рвение Осоавиахиму, а также выполнял поручения местной организации МОПР[3], а другой не менее ревностно крутил в типографии печатную, похожую на веялку, машину-«американку». Здесь, в райцентре, мы сблизились, даже подружились со странным нашим Художником. Подрабатывал он в редакции тем, что вырезал из линолеума карикатуры на прогульщиков и расхитителей, а еще чаще на империалистов Запада и Востока, на тех пузатых буржуев, в свирепом виде которых уже тогда перед нами зловеще представала фашистская военщина, ставившая своей целью истребить всех нас.
Принося в редакцию эти свои работы из линолеума, кстати сказать, ни разу не забракованные редактором, — Художник иногда заходил и в типографию посмотреть, как мы работаем, заглядывал в наборные кассы, которые он в шутку сравнивал с пчелиными сотами, только эти наши «соты» не медом налиты, а свинцом, гартом, разными видами шрифтов — курсивами, цицеро и петитами, с помощью которых мы стремились отобразить наши бурлящие районные будни… В типографии, конечно же, пахло не цветочной пыльцой, не нектарами, а бензином, свинцовой пылью, печатной краской, а то, случалось, еще и тюлькой да луком, когда хлопцы наши сядут подкрепиться, приглашая к себе и Художника, а он уже при этом не преминет отметить свойства луковой шелухи, которой окрашивают в наших селах яички на пасху, от чего они приобретают благородный цвет терракоты…
— Расскажите, как вы учились в киевской школе Мурашко?
— А почему, будучи в Академии, первым делом вы решили нарисовать «Лунную ночь на Ворскле»?
Нашему любопытству нет границ. Перед нами человек такой богатейшей жизни!..
