Так вот она, наша Мадонна под яблоней… Стоит, слегка головой склонилась к ребенку, младенцу отдана вся ее материнская нежность, вся дума-задума, сквозящая в тихом ласковом взгляде. Сила картины была сосредоточена именно в этом взгляде молодой матери: ничего для нее в мире не существует сейчас, кроме крохотной жизни ее дитяти, и она, мать, будто оберегает его своим взглядом от каких-то тревог и напастей, от никому еще не ведомых бедствий, которые, может, только мать и способна предугадать своим материнским инстинктом…
Надька Винниковна, своя же, терновщанская, и вдруг вот стала картиной, может, даже самой вечностью стала, — что-то подобное ощутили мы, всматриваясь в изображение, хотя думалось нам тогда, наверное, не такими, как сейчас, а несколько иными словами.
Выходит, ошиблись наши сельские говорухи, те, кто подвергал сомнению само даже существование картины, а коль и есть, мол, она, то все равно этот странствующий неуловидуша не выдержит, сбудет свою картину, когда приспичит опохмелиться. Однако же устоял, не пустил по ветру, бережет как самое ценное сокровище своей небольшой коллекции… Художник будто и не сомневался, что именно такое впечатление произведет на нас его творение, что мы будем поражены, потрясены увиденным, поэтому совсем спокойно, каким-то нарочито будничным голосом он стал нам объяснять:
— Изо всех мадонн только у Луки Кранаха есть такая — под яблоней. Но у меня, я считаю, она получилась удачней, — говорил он без какой-либо скромности. — Моя живее… Со временем, хлопцы, надеюсь, и вы сумеете оценить вот эту сочность красок, насыщенность цвета…
— И все это благодаря нашей Терновщине, — пошутил, тогда Кирик Заболотный. — Не станете же вы отказываться, что эти краски из нашего зелья, из наших степей и оврагов?
— Не возражаю, все это ваше, — поддержал шутку Художник. — Вам же и возвернется.
После осмотра он стал заворачивать картинку снова в тряпье такое, что неловко даже было смотреть. Обернул бережно, молча, и уже снова скрылось его творение где-то там, в куче хлама.
Спустя некоторое время прошел слух, что к Художнику приезжали представители из столичных музеев с намерением приобрести его работу, но чем закончились их переговоры, жители Козельска могли только гадать.
Позже, когда мы уже были студентами, с чувством радости прослышали от друзей, оставшихся в районе, будто бы мастер опять взялся за роспись райклуба, иногда ходит по селам, ищет среди колхозниц типаж, и работа, хотя и не ударными темпами, все-таки движется… Это порадовало нас. А потом вдруг трагическая весть из Терновщины: ночью, в свирепую вьюгу пробивался куда-то Художник и невдалеке от бывшего хуторка Романа Винника нашли его утром закоченевшего — в том же вечном своем плаще и шляпе, а на груди, под одеждой, аккуратно завернутая в тряпочку, припрятана была его картинка, не утратившая и среди снегов яркой свежести красок, — только в уголках губ изображенной вместо улыбки появилась скорбь, а на щеке льдинкой застыла крупная, будто совсем живая, слеза.
Куда он направлялся, откуда шел и что погнало его в наши степи в такое ненастье, никто бы не смог объяснить. Это и поныне остается загадкой.
Привезли тело к сельсовету, составили бумагу по этому несчастному случаю, заактировали (именно так сообщалось) и мольберт, и краски, и бывшую при нем нашу терновщанскую Мадонну, а потом передали все это в область, в музей, где среди тысяч экспонатов взяли и его Мадонну на учет, — в хранилищах, в запасниках исчезли, затерялись ее следы…
А может, и не совсем затерялись?
Участники освобождения Харькова хорошо помнят, как фашисты жгли при отступлении картинную галерею. Готовились к поджогу тщательно, бензином из канистр обливали все этажи, а возле выхода из галереи выставили еще и специальную команду автоматчиков, готовых стрелять в каждого, кто попытался бы картины спасать… Для чего нужен был этот поджог, еще одна безумная акция вандализма? И только ли одно помутнение разума, слепая озлобленность обреченных свершала его? Или, может, как раз в этом огнище должны были исчезнуть следы расхищений, совершенных высокопоставленными чиновниками рейха, которые еще раньше успели ограбить галерею, отобрав и тайно отправив самые ценные экспонаты куда-то на Запад?
Известно, что несмотря на выставленную врагом вооруженную стражу двое неизвестных харьковских пареньков, рискуя жизнью, каким-то образом сумели пробраться в пылающее здание, оттуда сквозь клубы дыма им удалось выбросить в окна несколько полотен… Наши военные журналисты настойчиво разыскивали потом тех двух безымянных смельчаков, даже по радио их несколько раз призывали откликнуться, однако ни в кутерьме первых дней освобождения, ни позже так никто и не откликнулся…
