— Так не в этом ли разгадка повсеместных глобальных ускорений? Опасности постоянно рядом с нами — летят, догоняют… Тьма-тьмущая их наседает!.. И хочешь не хочешь, а мчись, гони, чтобы не налетели, не раздавили, как мою несчастную Кэт! — последние слова всхлипом боли вырвались из его груди.
Он откинулся всем телом на спинку сиденья, кажется, внезапная усталость и эта боль вмиг истощили его. Разбереженное горе, видимо, снова вернуло к прежнему его мысли, в голосе появилась гневная сила.
— Однако должен быть где-то предел этим нарастающим скоростям, этой гонке гонок? Речь идет, разумеется, не о том, чтобы искусственно сдерживать самих себя, возвратиться в эпоху дилижансов — я не верю, что кто-то будет в состоянии создать «неподвижное общество», — но перевести дух, оглядеться вокруг, проверить свои контакты со средой и не пора ли наконец дать гуманное направление возможностям человеческого гения?
Чувствуется, что нервы нашего попутчика вконец расшатаны, что ему и вправду нестерпимо видеть, как люди, точно обезумев, мчат и мчат куда-то сквозь ливни и туманы, охваченные яростью гонки, несутся на бешеных скоростях, одержимые, кажется, одной лишь жаждой — мчать, лететь, перегонять других, пусть даже в непроглядном тумане, в кромешной, губительной тьме! И это те, кто считает тебя венцом творения! Гонка все больше нарастает, хайвеи задыхаются, и куда от всего этого податься, куда? Как и его Кэт, он тоже убежден, что разве лишь на берегах Ганга или в Гималаях, среди людей первобытно добрых, простых, непритязательных, еще можно постигнуть смысл и привлекательность жизни. Чувствуется, что какая-то неутолимая внутренняя жажда то и дело заносит его фантазию куда-то далеко, в край вечного приволья, где все иначе, где райские дуновения лелеют каждый цветок, где исчезает тоска и страх перед судьбой, перед непостижимостью мироздания. Где-то там можно спастись от нелепости и жестокостей слепой этой гонки, ведь еще не все потеряно, еще можно найти какие-то истины, близкие к истинам вечной гармонии, и он их будет искать на первых тропках человечества, под звездами мудрых брахманов!
Заболотный тем временем продолжает таранить ливень. Сжав губы, не сводя взгляда с трассы, он как-то даже весело таранит эту нескончаемую дождевую круговерть. Из-под колес передних машин еще тяжелее бьют буруны, на лобовом стекле у нас потоком льется разбитая щетками вода, тяжесть ее чувствуется на кузове, на колесах. Заболотный весь подтянулся, ему, видно, нравится держать в руках силу, таранящую, пробивающую ливень. Трасса плещется, шипит, гудит. На параллельном полотне тоже несутся потоки машин, вылетая нам навстречу, быстро разбухая на лету клубками желто-белых огней в туманных космах, с шумом и силой пролетают мимо нас, взвихривают воду. Время от времени ливень стихает, дорога тогда обретает даль, вся она багрово течет в гроздьях мокро поблескивающих рубинов. Их множество впереди, сигнальных светил, непрерывно от нас удаляющихся. Они где-то там сливаются в едва рдеющие галактики, подвластные лишь движению точек-туманностей.
— А мне жалко таких, как этот, — говорит Лида чуть застенчиво, предполагая, что случайный пассажир не поймет нашего языка. И действительно, вид у него совершенно отсутствующий, словно он пребывает в каком-то трансе. Мы догадываемся, что его просто укачало, клонит ко сну.
— Несчастные дети всепланетного похолодания, — говорит Заболотный, мельком бросив взгляд на парня, уже дремотно понурившегося. — Советов много, прогнозов еще больше, а тем временем молодые люди в расцвете сил губят себя, валяются по всем паркам, глядя на мир, как в пустоту, с туманом равнодушия в глазах… Разные есть среди них. На минувшей неделе встретили с Соней в музее одного такого типа. Перед полотном Джорджоне стоит, жвачку жует. Неопрятный, патлатый, вроде махновца, на голой груди модные дешевые висюльки работы индийских ремесленников, а вот во взгляде что-то чистое, самоуглубленное… Я даже позволил себе спросить: почему он тут? Что привело его к этим давним полотнам? И знаете, что он ответил? Я, говорит, из тех, вероятно, для вас и смешных, кто верит в спасительную миссию искусства. Да, верю. Ибо, если что и способно в наше время всколыхнуть, укрепить и даже озарить души, то это, он считает, свет искусства. А для людей сейчас самое необходимое — встряска совести, чтобы пришло просветление…
— Уже ночь? — проснувшись, нервно спросил наш пассажир, он все-таки успел вздремнуть. — Так рано ночь?
Заболотный успокоил его, что это сумерки от туч, до ночи далеко…
— Я только что видел Кэт, — сказал парень с облегчением, — Мы с ней очутились среди атлантов… — Хиппи изучающе посмотрел на Заболотного: — Что планету когда-то населяли атланты, вы верите в это? По-моему, вы из тех, кто должен верить в атлантов…
— По крайней мере, в атлантов духа, — улыбнулся Заболотный.
