Попутчик наш вдруг, словно кого-то заметил, просит Заболотного остановиться. Машина, выведенная из потока, замерла на краю полотна. Парень поблагодарил и, подобрав свою хламиду, с виноватой улыбкой выскользнул на обочину трассы, хотя поблизости ни одной живой души, не видно ничего, кроме густой черноты сосен.
Лужи, мокрые кусты, взвихренные ветром, а чуть дальше, между дюнами, кучей лома лежат в назидание водителям изуродованные машины… Не раз уже они встречались нам вдоль трассы, подобные кучи исковерканного железа, их нарочно не убирают, это как знак предостережения!
Темная громада сосен, дюны и возле ржавой кучи лома ссутулившаяся опять вопросительным знаком — жалкая фигура с непокрытой головой, в пурпурной хламиде.
— Какой он несчастный, — тихо сказала Лида, снова съежившись при вспышке молнии.
Так и оставляем его в тревожной тьме на обочине дороги со щемящим, горьким осадком на душе. Как неожиданно возник было перед нами из дождя, так снова в нем и скрылся, мигом растворившись в вечернем тумане, сам став туманом среди мокрых темных лесов…
Наконец мы вырвались из-под ливня, и Заболотный теперь нажал, как он говорит, «на всю железку».
— Попробуем догнать потерянное время!
— Попробуй, хотя это еще никому не удавалось…
Ливень ощутимо выбил нас из графика, однако через несколько десятков миль под шинами внезапно зашелестела совершенно сухая дорога, тут, оказывается, и не капнуло, дождь пронесло стороной. Теперь друг мой дает себе волю — это уже не езда, это полет! За стеклом все слилось от скорости и ночи. Тараним темноту, бескрайнюю, бесформенную. Несемся, отделенные от нее лишь оболочкой этой летящей нашей «капсулы», где царит уют, теплится жизнь и витают разные мысли. Где он заночует, этот парень, оставшийся в мокрых лесах искать свою любовь? И есть ли в природе такая творческая сверхсила, которая могла бы помочь бедолаге в его положении?
Лида шмыгает носом в углу — плачет, что ли?
— Лида, ты чего?
— Ничего, это я так… Тетю Соню вспомнила. Столько у нее там сейчас волнений…
— Такой характер, — говорит вроде бы даже неодобрительно Заболотный. Пока ты в дороге, все ей кажется, что с тобой обязательно случится какой-нибудь эксидент… И как ты ей отсюда объяснишь, что задержал нас обыкновенный ливень, хоть, впрочем, и непредвиденный…
— Может, Софья Ивановна к нашим пойдет? Или в кино?
— Где там, дома будет сидеть да прислушиваться, ты же ее знаешь… Ждать не устанет, пусть хоть целую ночь… Тоже натура, как у тура… — И хотя говорит это Заболотный почти сурово, однако в голосе его слышится затаенная нежность.
Своими отношениями супруги Заболотные порой меня просто умиляют. За шутками, за иронией, даже за какими-то ссорами улавливаешь глубину настоящего чувства. Каждый раз замечаешь, как они дорожат друг другом, быть может, это именно тот случай, когда уместно говорить о полнейшем семейном согласии, о гармонии душ. Иногда посмотришь на них, будто только вчера поженились, хотя имеют двух сыновей, оба сейчас на Родине: старший — курсант мореходки, а младший учится в школе-интернате для детей дипломатов, еще год, и тоже получит аттестат зрелости… Заболотные уже завершают положенный им срок пребывания здесь, и сейчас они живут надеждой скоро быть дома, где, как Заболотный подчас похваляется, он осуществит наконец свою давнюю мечту — заведет ульи, станет пасечником, и притом непременно с научным уклоном, а Соня-сан будет при нем ассистенткой.
