Одним словом, ждет их нектарная идиллия, о чем хорошо известно и этой Лиде Дударевич, чья поддержка фантазиям Заболотного уже обеспечена хотя бы потому, что речь идет о доме. А девочка остро, даже еще острее, пожалуй, нежели взрослые, переживает разлуку с родным краем, с бабушкой, чью нежность при всем желании не могут заменить все ее здешние покровительницы. Некоторое время Дударевичи жили в гостинице, заселенной преимущественно людьми преклонного возраста, приветливыми старушками, которых спроваживают сюда их взрослые дети; там-то, в гостинице, кроткие эти бабули одиноко и доживают свой век, коротая дни в условиях пансионных, казалось бы, вполне терпимых. Люди среднего достатка, они не ощущают особых материальных затруднений, но постоянное одиночество, эта тоска, это отсутствие родных… На склоне лет, в пору критическую — и вот так! Жизнь без внуков, без детского окружения, жизнь без никого… На дипломатских детей несчастные старушки просто охотятся, подстерегают со своей нежностью, когда малыши возвращаются из школы, чтобы подойти к ним, погладить по головке, что-то спросить… «Из какой ты страны? Кто твой отец, кто твоя мама?» Не раз Лида чувствовала на своей головке прикосновение чьей-то сухонькой теплой руки, видела перед собой незнакомую мучительную старость с непритворной добротой в глазах, и каждый раз ей было не по себе, даже, неизвестно почему, чувствовала стыд, неловкость и боль от изъявления накопившейся ласки со стороны этих совершенно незнакомых людей. И вот теперь, признавшись нам, как она старалась иногда избегать встреч с этими гостиничными чистенькими бабулями, Лида, запоздало сожалея, вздохнула:
— София Ивановна была права, говоря, что я поступала с ними нехорошо! Теперь я понимаю, что надо было иначе… Они от одиночества подстерегают нас, дипломатских, чтобы сунуть шоколадку или погладить тебя по головке, будто родную внучку.
Образ Заболотной, видно, не покидает сейчас Лиду. Вспомнив какой-то случай, девочка принялась изображать довольно остроумно, как однажды, порученная матерью Соне-сан, она летела с ней из Токио и какого тогда страха натерпелись обе, когда их самолет попал в грозу: вот уж где был эксидент! В салоне стало совсем темно, только молния бьет раз за разом… То потемнеет, то снова за иллюминатором слепящие вспышки но всему крылу. Пассажиры были охвачены ужасом, больше всех перепугался тогда их сосед, кругленький такой бизнесмен из Гонконга, бедняге показалось, что от удара молнии уже загорелось крыло.
— А Соня-сан хоть и сама дрожала в испуге, однако смешно так его успокаивала: «Пожара не может быть, сэр! Я знаю, ведь у меня муж летчик!..»
— Серьезный аргумент против молнии, — улыбнулся Заболотный.
— Лететь в самолете сквозь грозу — это и вправду жутко, — рассказывала Лида, — С того раза летать боюсь, но, если бы это рейс домой, согласна хоть сейчас. Скорее бы уже к своим! А там Крым, Артек! Кирилл Петрович, вам в детстве приходилось бывать в Артеке?
— Далеко он был тогда от Терновщины.
— Ах, мистер Кирик… Везде были, все видели, а с Артеком разминулись.
— Что поделаешь… Кроме того, быстро мы тогда из артековского возраста выходили.
— Помню, еще до школы меня мучил один вопрос: что будет, если все люди одновременно вырастут? Если все, кто есть на земле, станут взрослыми?
— О, это было бы ужасно.
— По пути в Артек, Кирилл Петрович, мы непременно заедем посмотреть на вашу Терновщину… Вы же с тетей Соней обещали мне. Приглашали даже на свою будущую пасеку…
— Слово не меняем.
— Я просто мечтаю увидеть эту вашу Соловьиную балку, и вербы под кручей… и среди них беленькую виллу Заболотных.
— Вилла, правда, не с паркетами — с глиняным полом. Зато он у нас там травкой зеленой устлан… И хоть моря нет и колдобины высохли, однако воздух: пей — не напьешься!.. Ах, Лида, Лида…
— Нет-нет, я должна там побывать.
— А как же! Непременно побываешь.
А что, пусть бы и в самом деле увидела девчонка нашу Терновщину, да еще такой, какой она предстала передо мной и Заболотным в один из последних наших приездов: весенняя, в цветении садов, с воздухом, и в самом деле удивительным, льющимся прямо в душу… Вышли мы тогда с ним за школу, в степь, вдохнули полной грудью и переглянулись.
— Ах, дышать бы и дышать!.. Нигде так не дышится…
— Организм, что ли, настроен на этот воздух? Льется в грудь сама жизнь…
В тот же день предстали нашим глазам будто уменьшенные, щемящие душу балки, холмы и степная дорожка, освещенная для нас когда-то красными яблоками, разложенными на столбиках. А среди степи на переднем месте хуторок тополями к небу тянется, стройными, высокими, как тогда!
Еще в селе нам сказали:
— Яворову балку вряд ли узнаете… Такое это, видать, место живучее: пеньки несколько лет торчали после Романового сада, при немцах там больных лошадей пристреливали, а теперь снова на той Романовщине жизнь, целый хутор вырос… Правда, называется иначе: полевой стан или лагерь. Пристанище наших механизаторов.
Не могли же мы это место не проведать…
