Когда потерпевший хрипом или стоном давал знать, что он жив, хотя и не пришел в сознание, Тамара сразу же взбадривалась, гнетущая ее тревога моментально сменялась проблесками надежды: может, он все-таки не подведет, вынырнет из тьмы беспамятства, возвратится в ночной этот мир, чтобы засвидетельствовать перед кем следует вашу непричастность к случившемуся? Может, именно ваш поступок, кажущийся Дударевичу бессмысленным, и эти опасные обгоны, недозволенная скорость, развитая Заболотным, принесут человеку спасение, сохранят детям отца, жене мужа? Вы ведь спасали, из небытия вырывали человека кому-то дорогого, которого и сейчас где-то в эту позднюю пору, наверно, ждут не дождутся… Так прочь всякие сомнения, проверь себя на истинно человеческом, поднимись над собой, над всем суетным и преходящим, пусть отступит оно перед первым порывом души, — разве место суетному там, где человек оказывается на роковой меже, на той, где сходятся с глазу на глаз смерть и жизнь? Может, это как раз и есть та ночь, когда всех вас сама судьба испытывает, со всей строгостью проверяет — кто есть кто?
Конечно, могли бы вы оставить его там, на обочине дороги, в пыли, подобрал бы — живого или мертвого — кто-то другой, а вы, избежав хлопот, уже мчались бы дальше, но кем бы вы были после этого даже в собственных глазах? Избежали бы расследования здесь, но разве не преследовал бы вас до конца ваших дней образ этого несчастного, разве убежали бы от собственной совести, очутись вы хоть в самой дальней точке планеты?
Наконец замелькали дома и сады предместья. У троллейбусной остановки Заболотный круто притормозил и, не отпуская руль, спросил местных молодых людей, где тут у них ближайшая больница. Какие-то ребята с гитарой охотно ответили, объяснили коротко и четко, словно чувствуя, какая неотложная потребность так гонит туда этих людей. Заболотный снова погнал. На светофоры не хотел обращать внимания, не остановился и тогда, когда сзади раздались свистки.
— Инспекция! Остановись! — нервно дернулся Дударевич, но Заболотный будто не слышал. Несмотря на позднее время, пассажиров на остановках было много, видимо, ехали на работу люди ночных смен. Заболотный, еще раз притормозив, удостоверился, правильно ли едет, и вскоре привел машину во двор больницы.
Здесь как будто ждали их: выскочили сестры в белом, появились носилки, теперь и Дударевич старательно принялся помогать медперсоналу вытягивать пострадавшего из машины.
— Прямо с поля, — шепнула одна из медсестер подруге. — Первый в это лето механизатор…
Его понесли на крыльцо, в настежь открытые двери. Тамара в своих разукрашенных вышивками и медными кнопками джинсах шла в конце этого печального шествия, мимоходом ловя короткие настороженные взгляды медсестер, взгляды, в которых безошибочно читалось то, чего она больше всего боялась: «Как же это вы его? Зачем гоняете без памяти? Жизни нет на трассе от этих курортников!»
Потерпевшего внесли в приемную, в белую, наполненную светом комнату. Носилки поставили прямо на пол. И каким чужеродным среди этого света и белоснежности было то, что лежало на носилках; массивное темное тело в грубой, пропитанной пылью, потом и кровью одежде… Суровое щетинистое лицо в грязи и кровоподтеках, совершенно застывшее, без признаков жизни… Появился дежурный врач, щупленький юноша в халате, с бородкой под разночинца, с острыми щелками глаз, в которых не было интереса ни к кому, кроме пациента. Присев на подставленный сестрой стул, врач послушал пульс пострадавшего, принялся осматривать рану на голове. Серые липкие волосы сбились, перепутались, пришлось их от самого лба состричь ножницами, после чего врач еще раз осмотрел рану, окровавленную, забитую пылью. Когда ее начали дезинфицировать, послышался глухой стон, механизатор как-то угрожающе дернул туда-сюда головой, но на врача это не произвело никакого впечатления, впрочем, как и на остальных медиков, столпившихся над степняком. Чьи-то ловкие руки уже распарывали одежду, оголяли мускулистое тело комбайнера с могучей грудной клеткой, плотное туловище в пятнах кровоподтеков — следах удара. Синяки врач ощупал с выражением недовольства, все время словно на кого-то сердясь. Оказалось, что сломано несколько ребер.
— Здорово же вы его помяли…
— Не мы! — резко и торопливо возразил Дударевич, однако врач оставил его слова без внимания.
Потерпевший находился, видимо, в состоянии глубокого шока.
— Серьезное положение? — спросила Тамара.
— Даже критическое, — не удостоив ее взглядом, буркнул врач и распорядился. — На стол!
