Валерий сидит спиной к Тамаре, застыл рядом с Заболотным, прямой, отчужденный, словно немой укор им обоим. Бывало, находясь в хорошем настроении, он иронически посмеивается над собой, уверяя, что владеет «искусством остекленевших глаз». И Тамара действительно не раз наблюдала, как ее Дударевич во время разговора с особой влиятельной, когда важно не проявить своей позиции раньше других, сидел, бывало, с прямо-таки стеклянно застывшей в глазах янтарной жидкостью: глядит человек вроде открыто, а что думает, никакой маг, никакой ясновидец не разгадает! Наверное, и сейчас у него такой взгляд, и даже в широких, круто поднятых плечах как бы отразилось пренебрежение, по крайней мере, сознание внутреннего превосходства и правоты. Ну, а вдруг он окажется прав? Сперва его поведение искрение возмутило Тамару. Казалось, его несокрушимый эгоизм и черствость, проявленные только что столь откровенно, никогда не найдут у нее прощения, а сейчас, когда чувство острого потрясения чуть улеглось и можно трезво взвесить происшедшее, Тамара все больше склонялась к тому, чтобы понять и Валерия с его неотразимой логикой, рассудительностью, умением оценивать любое событие всесторонне, со всеми возможными последствиями. Знала, что это было одним из его важных жизненных принципов: не поддавайся вспышкам страстей, бурям эмоций, какими бы красивыми в данную минуту они ни казались, оценивай каждое явление не только таким, каким оно предстает сейчас, но и непременно бери его в перспективе — она, перспектива, должна быть для тебя превыше всего, ведь только она и способна выявить истину!.. Можно по-разному относиться к жизненным правилам, которые сформулировал Валерий сам для себя, однако в последовательности суждений ему не откажешь даже и на этот раз. Тамара ощутила нечто похожее на сочувствие. Вот он сидит, нахмуренный, надутый от досады, до предела возмущенный тем, что они ему навязали. Столько ждать отпуска, чтобы сейчас по дурости попасть в такой переплет! Придется давать кому-то объяснения, нужно будет перед кем-то искать оправданий, может, и весь отпуск лопнет, истраченный на хождение по следователям и прокурорам!
Теперь, когда они все порядком поостыли, кажется, и Заболотный воспринимает поведение своего коллеги иначе, без прежней непреклонности и чувства непоколебимой своей правоты. В поступке Заболотного Тамаре далеко не все было ясно, ей и сейчас еще трудно постичь, почему он но колебался, почему с первой же минуты знал, как ему вести себя перед лицом несчастья, и делал все так уверенно, словно его направляла какая-то непогрешимая магическая сила. Какие в таких случаях действуют мотивы? Ну, пусть бы спасал родственника или приятеля, а то ведь перед ним был никто, один из четырех миллиардов живущих, просто неведомый собрат по планете!.. Возможно, определенное значение для Заболотного имел тот факт, что пострадавший оказался чем-то похожим на того комбайнера, которого они встретили днем, или напомнил Заболотному родного брата из Терновщины, бригадира механизаторов. С людьми такого типа он чувствует внутреннюю контактность, с ними он сходится с полуслова, все эти степняки ему как родня, каждый из них для него — как брат… Сколько дорог за ним, человек годами жил под неонами самых дальних столиц, однако чувствуется, что своим глубинным, самым сокровенным он укоренен здесь, в этих хлебодарных степях, как и этот его неизвестный побратим, который все еще никак не приходит в сознание.
Сколько ехали, столько и мучилась Тамара от сомнении и неуверенности, хотя и стыдно было самой себе признаться, что подвергает сейчас сомнению то, на что пошла по первому зову души, пошла так безоглядно.
— Мальчишество… Пижонство… Фальшивая игра в гуманизм, — донимал их время от времени Дударевич. — Да кто он для вас? Он для вас нуль, как и для меня, абстракция, а заварили такую кашу!.. Сами, надеюсь, видите сейчас собственную глупость, а все же…
— А все же в кювет его не выбросим, — сказал Заболотный и погнал еще быстрее.
— Лицемеры… Ханжи! — сквозь зубы и дальше цедил Дударевич. — Эта ваша игра в чуткость, кому она здесь нужна? Ему? Да он уже слышит пение ангелов!
— Прекрати! — прикрикнула на него Тамара, и он сразу умолк.
