И дальше тут уже вступал в силу свой распорядок. Врач, не проявив ни малейшего интереса к тем, кто привез сюда потерпевшего, кто спасал его на трассе, вышел из палаты вслед за санитарками в халатах, за носилками, которые прогибались под грузным телом степняка. Все они, эти медработники, живущие в постоянной готовности, привыкшие в любое время суток принимать на себя боль чьих-то несчастий, в процессе осмотра пациента поразили Тамару своим почти безразличием, как бы притупленным восприятием человеческой боли, хотя это и сочеталось у них с безупречной профессиональной вышколенностью и расторопностью. «Привычка или что это? — подумала Тамара. — Или мое впечатление поверхностно? Ведь разве можно когда-либо привыкнуть к мукам человека, к боли, к чьим-то страданиям?»
В комнате теперь остались только они трое и дежурная сестра, толстая, с двойным подбородком особа, в очках, с выражением неподкупности на лице, служебной строгости в каждом жесте. С немым укором вытерла она кровавое пятно на полу, не спеша вымыла руки под краном и села за стол, с глубокомысленным видом уткнувшись в свои медицинские бумаги. Тамара не раз замечала, как много бюрократической писанины развелось в медицинских учреждениях, каждое несчастье сразу же обрастает здесь кипой казенных бумаг, если кому-то и нужных, то разве что ведомственным формалистам для перестраховки, а больному от этих бумаг ни холодно ни жарко… Наверное, и эта такая же бюрократка, напустила на себя мину неприступности, явно преувеличивает роль своей личности в истории. Вместо дела сидит, как скифская баба, надув щеки, скрипит пером.
— Нам можно ехать? — обратился к дежурной Дударевич, глядя на нее, будто на жабу, стеклянными глазами.
Перо продолжает тягуче скрипеть, явно испытывая выдержку этих, пойманных на горячем дипломатов.
— Гражданка, вы не ответили. У нас лишнего времени нет.
Лишь после продолжительной инквизиторской паузы гражданка выдавливает с нажимом:
— Не спешите, вам придется подождать. — И какая-то в этом зловещая многозначительность.
— Чего ждать? — пожал плечами Дударевич. — Мы торопимся.
— Оно и видно.
Дударевич с досадой посмотрел на жену, притихшую в углу рядом с Заболотным, который мрачно сидел на застеленной клеенкой кушетке, куда обычно кладут больных. Казалось, он был сейчас отстранен от всего. «Вам ясно? — спросил их взглядом Дударевич. — Нас уже не отпускает эта мегера… Мы задержаны».
Похоже, что так. Они действительно задержаны, не имеют права выйти отсюда за порог. Произошло то, что Дударевич предвидел. И если тот умрет под ножом хирурга, то умрут вместе с ним и ваши надежды оправдаться, доказать свое алиби, свою невиновность. «Дипломаты и их жертва» — так это, очевидно, будет сформулировано, под таким шифром пойдет гулять ваше дело в дебрях судопроизводства. Как ужасно все обернулось! Могло ведь и вовсе не быть этой ночи на трассе. Могла она спокойно пройти для них где-то на сеновале или в какой-то придорожной гостинице, где за окном звезды усеяли небо, тихо шелестят тополя под дуновением полевого ветерка… А вас не ветерком, а дьявольским ураганом сбило с пути и метнуло черт знает куда, загнало в дурацкую эту западню, где вас уже вроде взяла под стражу эта мегеристая особа в очках… Можно не сомневаться, что для нее, исполненной явной неприязни, притворно углубленной в свои никому не нужные бумаги, вы все трое виновники преступления, вы доставили сюда вами же искалеченную жертву и вот-вот, кажется, услышите, как это печально кончилось и как строго вам придется отвечать.
— Кто же нам может разрешить выйти отсюда? — снова спросил Дударевич, едва сдерживая раздражение.
— Никто не разрешит, — спокойно и властно сказала дежурная и подняла голову от бумаг. — Вы, кстати, не стойте там, на пороге, пройдите и сядьте, есть же место, — и кивнула на белую больничную табуретку, стоявшую в противоположном углу у рукомойника.
Как ни странно, Дударевич сразу послушался властного тона этой диктаторши, прошел и сел на указанный ему, вне всякого сомнения, электрический стул.
— Спасали, везли, и такая вот благодарность, — обиженным тоном заметила Тамара в сторону дежурной, и толстуха, сразу отодвинув бумаги, уставилась на нее, уже не скрывая неприязни, давая понять, что видит в ее лице потенциальную, хотя еще и не разоблаченную до конца преступницу. «Типичная тунеядка, прожигательница жизни, разве не видно?! Джинсы напялила, еще только гонит на курорт, а загар на ней уже вроде после курорта. Круглый год, видать, загар этот с нее не сходит… Наверное, еще и кварцем кварцуется…»
