— Будет! — выкрикнула, бросившись вперед, Тамара.
Швырнув сумочку мужу, она наклонилась над сбитым и стала неумело возиться у его ног, пытаясь как-то сподручнее взять, чтобы помочь Заболотному. Ноги были огромные и тяжелые, как колоды… Одна ступня босая, на другой еле держится на пряжке разбитая, невероятных размеров сандалия. Ну как их взять? Они были неподатливы, никак не удавалось их обхватить, приподнять как следует. Падают расслабленно, разъезжаются, казалось даже, что они сломаны, совсем раздавлены, может быть, по ним проехал тяжеловоз. Приподнимая их, Тамара старалась делать это крайне осторожно. Наконец им удалось совладать с неуклюжим, безжизненным телом, которое так некстати подбросила им дорога, и они молча, вроде бы даже сердито — Заболотный обхватил под мышками, а Тамара поддерживала ноги пострадавшего — с трудом потянули-поволокли его к машине.
Сам он, Дударевич, до сих пор продолжавший с каменным лицом стоять в стороне (он все, видимо, ждал, не появится ли из-за холма спасительный мотоцикл автоинспектора), теперь, метнувшись вперед, еще раз попытался урезонить своих бестолковых спутников:
— Поймите же, все падет на нас! Мы будем виновны, только мы! Надо же им будет на кого-то свалить…
Они тем временем молча делали свое, волоча потерпевшего по обочине дороги к машине.
— Да опомнитесь вы! Не терзайте несчастного, оставьте его в покое!..
Убедившись, что никакими аргументами их не проймешь, Дударевич первым подскочил к своей сертификатной и, нырнув телом в дверцы, стал что-то там устраивать в салоне, — предусмотрительно расстелил плащ-болонью, чтобы не запятнать сиденье, если у механизатора начнется кровотечение. Молча, с чувством скрываемого даже от самого себя отвращения он наблюдал, как они изо всех сил стараются поднять и втиснуть в машину эту многопудовую безвольную массу тела, грязного тряпья, пропитанного пылью и кровью. Незнакомец не подавал признаков жизни. Тело никак не слушалось, не влезало в машину, ноги свисали, штанины закатились, оголив волосатые, темные от пыли икры. Тамара пыталась как-то пристроить их, однако не могла с ними справиться. Дударевич глазам своим не верил: как это она, такая чистюля, которая за экватором вечно всего остерегалась, избегала пользоваться водой из каналов Джакарты, хотя местные вовсе не боятся ее, надежно перекипяченной на тропическом солнце, как эта его Тамара, у которой всегда были наготове махровые прокипяченные салфетки, такие горячие, что их и рукой не ухватишь, здесь безо всякого отвращения копошится у чьих-то грязных ног, с неумелой старательностью силясь впихнуть их в машину? Что с ней творится? Откуда этот приступ ложного, показного сострадания, никому не нужной филантропии? К тому же неизвестно, чем эта сердобольность для вас обернется, мои дорогие! Посмотрим, как будете выкручиваться, пытаясь доказать свое алиби… Да только вряд ли поверят вам, если очутитесь в капкане, ничьим слезам не верит ночная трасса! Вот рядом более умные, слепя фарами, шпарят мимо вас туда и сюда, те, которые не хотят влипнуть в эту историю, а вы? Собственно, кем он приходится вам, этот неизвестный? Да и вообще, кто он? Может, пьяный был? Может, сам угодил под чьи-то колеса, по глупости выскочив с поля на трассу?
Впрочем, как бы то ни было, а пострадавший уже в машине.
Тамара, боком примостившись возле потерпевшего, поддерживала его разбитую, мокрую от крови голову у себя на коленях, испуганным голосом повторяя:
— Едем, едем!
Заболотный без слов оказался уже за рулем. Дударевич, поколебавшись какой-то миг, сел рядом с ним, сердито хлопнув дверкой.
— Вы безумцы, — сказал он тихо, членораздельно, когда машина тронулась, Увидите, чем все кончится. Это же суд! Уголовное дело… Труп везем!.. Не забудь спросить первого встречного, где здесь ближайший морг…
Заболотный, не отвечая, набрал скорость.
Свернув с трассы, они напропалую мчали на огни далекого города, на его гигантское, грозно растущее зарево.
