За время отсутствия Миколы Васильевича ураган терновщанских событий завихрился еще яростнее, потому как селькор Око написал, что темпы хлебозаготовок падают, в райгазете Терновщина с самолета пересела на черепаху, вырезанную там из линолеума для уголка сводок. И самолет и черепаху как герб позора вырезал тот самый знакомый нам художник, который время от времени гостил если не у Андрея Галактионовича, то у Романа-степняка и который Мамая-чародея в синих шароварах изобразил на одном из Романовых ульев. Немного спустя Терновщину, как совсем отсталую, занесли еще и на черную доску, и слух прошел, что тем, кто на черной доске, больше не будут завозить ни соли, ни керосина. Глазами светите. Причина же этого — гнилой либерализм и попустительство элементам, так утверждал селькор Око, то есть Мина Омелькович. Чтобы исправить положение, прибыли новые уполномоченные, еще решительнее прежних, и хотя Мина Омелькович ходил взбодренный, добился своего, но в воздухе висела тревога, женщины перешептывались о каких-то списках, которые будто бы втайне составлялись на саботажников, на уклонистов, на их приспешников, уже берут на карандаш, дескать, кого из злостных будут выселять за пределы села, кого за пределы района, а кого и еще дальше, без всяких пределов.
Неспокойно было и в школе, классы поредели, и все мы понимали без объяснений, почему это вчера не пришли школяры из Чумаковщины, а сегодня кого-то нет из Выгуровщины или от Порубаев…
— Поедем добивать хутора! — говорит в один из дней Мина Омелькович, вызывая из школы и нас, чтобы забрать с собой в бригаду, а когда Андрей Галактионович, ссылаясь на пургу, попытался нас не пустить, Мина еще и прикрикнул на него: — Это что — и здесь саботаж? На такое дело не отпускать? А кто же будет потрошить тех, кто в их бесстрашного учителя стрелял?
Приказывает Мина Омелькович Антидюрингу-Бубыренку запрягать двух наилучших кулацких кобыл, недавно реквизированных, и уже сани, легкие, как скрипка, за которыми и тачанке не угнаться, выносят нас в открытую степь, где не видно ни зги, такая страшная вьюга метет. Осатаневшие кони летят неведомо куда, потому что Мина Омелькович, когда мы спросили, далеко ли едем, только туманной шуткой отделался:
— «Канеса, канеса, куда дурость занесла?» Знаете? Это ж про меня, вождя комнезама, хуторяне такую при сказку сложили… Теперь вот посмотрим, куда их самих занесет?..
Коней погоняет, вовсю утюжит кнутищем носатый наш Антидюринг, спиной к нему прислонился новый уполномоченный из района, зябко наежившийся молчун, закованный в собственную угрюмость, а рядом с ним широко расселся Мина Омелькович, прикрывая нас от метели крылом своего кобеняка.
— Ну как, юная подмога? Дадим саботажникам жару? — это он обращается к нам троим, ведь как раз нам — Кирику, Гришане и мне — выпало очутиться на сей раз в его бригаде.
Пурга метет, крутит снегом, все окрест затянуло седой мутью — не узнать нашей степи. И вверху тоже все мутится, кипит, — разгулялось, должно, надолго.
— А смотрите, хлопцы, во-он полетело! — кивая в небо, говорит Мина Омелькович.
— Где, что! — нервно вскидывается Гришаня.
— Да вон присмотрись — в метели темненькое летает клубочком… Так и есть: рой улетел!
— Какой рой среди зимы? — обиделся Гришаня, разгадав, что над ним просто потешаются. — Может, ворона какая заблудилась…
— А я говорю рой! — весело настаивает Мина Омелькович. — Родному отцу не веришь? Ого, сколько их там роится, — вы-то видите, хлопцы? Между снежинками и пчелки всюду мелькают… Здесь пособирали с гречих свое, и айда от нас в иные края, наплевать, что там, говорят, дюдя…
Заметив, что Гришаня не принял его шуток и даже обиделся, Мина примирительно трогает сыночка за плечо:
— Ну что ты уже и губы надул? Я пошутил!
А спустя минуту он уже к Антидюрингу:
— А ты там не уснул? — Мине Омельковичу кажется, что кони несут нас не достаточно прытко. — А ну, дай вожжи, я вам покажу темп!
Не догадывался Мина Омелькович, что его ожидает. Конюхи наши, зная Минин характер, решили подшутить над ним, дав сегодня в упряжку лошадей каких-то совсем уж бешеных. Особливо же коварной и норовистой оказалась кобыла серо-бурой масти, которая, когда ее запрягали, как будто старой, немощной была, а теперь сразу стала что молодая кобылица: едва Мина, пересев на место возничего, поднял кнут, чтоб стегануть, как эта хуторянка вывернула шею и измерила селькора Око таким своим лошадиным свирепым оком, точно хотела сказать: «Ну-ну, со мной не шути!..» А когда Мина огрел ее, она в ответ давай бросать задом да брызгать из-под хвоста Мине в лицо какой-то желчью, а он и утереться не может, ведь в одной руке вожжи, а в другой кнут. Забрызганный весь, стегает да ругается:
— Зверюга, сто чертей тебе в ребра!.. Шкуру обобью!
