И чем сильнее он стегал эту бешеную кобылицу, тем свирепее она бросала задом, била, гвоздила копытами в передок и брызгала так, что глаза Мине совсем залило, он теперь сквозь ту лошадиную желчь не мог и править как следует — сани летят уже без дороги, вслепую, словно в безвестность несут нас в этой дикой метелице. Кнут Минин свистит, а кобыла гвоздит и гвоздит — передок саней в щепки разлетается под ударами ее огромных железных копыт.
— Взбесилась кобыла, — хохочет Антидюринг, отклоняясь далеко в сторону. — Ей-же-ей, это бешенство!
А Мина, запыхавшись, и ругаться уж перестал, намертво сжал челюсти, только сопит люто, и не утирается и не отстраняется, хоть по нему и дальше хлещет жижей в ответ на каждый удар-пощелк его кнута, и мы лишь теперь уяснили, что это же нас кони «носят», они, почти одичав, уже вышли из-под Мининой власти, казалось, еще минута — и сани под нами разлетятся и нас самих вдребезги разнесет эта неудержимая стремительная сила.
А Мина между тем все бьет, бьет, бьет…
— Да хватит вам! — не выдержал наконец уполномоченный. — Утихомирьте и их, и себя.
Только после этого Мина замедлил ход, отложил кнут, и мы увидели с ужасом, с замиранием души, что сани наши мчатся прямехонько… к усадьбе Романа-степняка!
— Куда мы? — встревоженно мотнулся к отцу Гришаня.
Тот не оглянулся, не ответил, словно не к нему обращались.
Сквозь заряды снега, которые ветер гонит и гонит, все отчетливей проступает хата, обставленная с севера сторновкой, с голубыми оконницами в боковых стенах, и сад возникает, как будто уменьшившийся, прямо-таки незнакомый, — мы к нему подъезжаем где-то с тыла, со стороны, противоположной Терновщине, отсюда мы ни разу к Роману и не заходили, когда носились здесь с колядками или веселой пастушьей ватагой направлялись летом к колодцу напиться. А сегодня появляемся точно из засады, вылетаем от Порубаев, — ведь вслепую водило-кружило нас по степи, а может, и вовсе случайно занесла нас сюда эта бешеная кулацкая кобыла?.. Деревья стоят по пояс в снегу, голые, поредевшие, всем ветрам открытые И только самые маленькие молоденькие деревца тщательно укутаны сторновкой, это от морозов да чтобы зайцы не обглодали кору на них. Заснеженный, неуютный сад, неужели это тот самый, что летом так притягивал нас своими таинствами, искушал, наливался, обильно рдея плодами под солнцем? Где же среди этих деревьев, таких одинаковых в своей оголенности, то деревце редчайшее, чарами окутанное, на котором именно и вырастали сортовые, налитые красным светом яблоки, что их нам дядя Роман дарил, оставляя вдоль дороги на столбиках? Те, что и здесь, на этом хайвее, нам светят и, наверное, светить будут до конца дней…
По-над садом, мимо калины, где снегу лошадям по грудь, выносимся неожиданно к колодцу, а здесь как раз и он, сам хозяин: неспешно окалывает лопатой наледь вокруг сруба, чтоб не споткнулся на скользком тот, кому случится воду брать.
— Вот это он и есть, о ком я вам говорил, — пробормотал уполномоченному Мина Омелькович и, бросив вожжи Бубыренку, первым спрыгнул с саней. — Веди, показывай, где хлеб закопал! — обратился он к Роману-степняку.
— Ищи… Он здесь всюду закопан.
Мина Омелькович, как будто даже обрадовавшись такому ответу, глянул на уполномоченного и, хоть тот уклонился от его взгляда, сказал, убежденный, что найдет поддержку:
— И это не элемент? Пчелки, садочек, святой да тихий… А он и сад нарочно развел, чтоб меньше хлеба сеять Для государства! Злостный как есть саботажник!.. Веди, открывай комору!
— Она открыта… — И правда никаких замков ни на коморе, ни на погребе, как будто все здесь уже ждало нашего прибытия. — Иди, может, наскребешь на оладью в бочке на дне…
— Кончай кулацкие свои растабары! — прикрикнул Мина Омелькович и ни с того ни с сего набросился на нас, детей: — А вы что уши навострили? Слушаете этого приспешника!.. Приспешник — он приспешник и есть, по нем уже Соловки плачут… А ну, начать обыск!
Бубыренко, успевший тем временем привязать лошадей к колодезному столбу и бросить им охапку сена из саней вытянулся перед Миной, как перед старшим.
— А вы что там мнетесь? — бросил взгляд Мина Омелькович на нас, сникших группкой, потупившихся, жмущихся друг к другу возле саней. — Это вы такая подмога? Юные пионеры называется? — вытаращился он на нас, разозлившись, что мы все еще не шелохнулись на его окрик. — Юные вы приспешники, подголоски, а не подмога!.. А ну, покажи им, Гришаня! — И, выхватив из саней железную ковырялку, служившую ему незаменимым орудием в прежних обысках, Мина решительно протянул ее своему сынку: — Бери, поучи их как следует!
Детские тоненькие ручонки, державшие раньше дудочку-кларнет, теперь должны были взять гибкий стальной прут, коварное настывшее железо, к которому языком на морозе не прикасайся, кожа так и прикипит, — сдуру как-то и мы такую для себя пробу с этим щупом делали: прихватит или нет?
