Теперь, во второй половине августа, дни заметно укорачивались. Репетиция шла при свете прожекторов.
В этот вечер отрабатывался эпизод: встреча советских воинов, возвращающихся с победой.
Эпизод не был сложным. Победная колонна идет через луг. Ей навстречу — дождь цветов, ликующая толпа женщин, девушек, детей.
Однако добиваясь точности малейшего движения, мастер дважды повторил эпизод. И все еще чем-то неудовлетворенный, обратился к Сергею:
— Хотелось бы еще раз прогнать. Дайте, Сережа, сигнал.
Ольга находилась среди толпы, встречающей победителей. Бутафорский букет раздражающе шуршал в руках. Кружковцы ворчали: «Целый вечер одно и то же! Сколько можно!»
Сверху, с режиссерского мостика, опять послышалось:
— По местам! Повторяем!
И тотчас заиграл оркестр (вводилось музыкальное сопровождение). «Победа! Победа!» — радостно запели трубы.
Ольга знала, что там, в первых рядах колонны, шагает Семен. Протиснулась вперед, чтобы увидеть его. Прожекторный свет горячей волной обдал лицо... Колонна приближалась, и над ней струилось алое знамя — темное в складках, светлеющее в движении... И вдруг («Победа! Победа!» — все громче восклицали трубы) — вдруг к сердцу Ольги прилила безотчетная радость, даже большее, чем радость, — жаркое ощущение полноты жизни. Ольга подалась вперед и увидела...
В ослепительном свете прожекторов, впереди колонны, под знаменем шел Алексей Рогов. Или это был не Рогов, а ее отец?..
Ольга бросилась навстречу. Она бежала через луг, простиравшийся в такой отчетливости, что видны были самые мелкие камешки, отдельные травинки. Ей казалось — она бежит вместе со всеми. Но сама того не заметив, вырвалась вперед, бежала впереди всех, одна...
— Чудесно! — воскликнул Сергей. — Как выразительна эта девичья фигура! Сколько в ней порыва!
Мастер поморщился:
— Импровизация?.. Я предпочел бы придерживаться обусловленной мизансцены.
— Но зачем же отказываться от того, что еще ярче подчеркивает мизансцену?
— Вы так думаете?..
Мастер скептически посмотрел на Сергея, но, видимо, решил не осложнять разговор и великодушно приподнял руку (на крахмальной манжете сверкнула запонка):
— Что ж... Можно оставить. Так сказать, в порядке аттракционной детали.
...Спустившись вниз, Сергей отыскал Ольгу.
— Сейчас тебе, Власова, влетит, — предвещали кружковцы. — Понеслась сломя голову!
Однако неожиданно для них Сергей сказал:
— Давайте, Оля, так и закрепим. Пусть так и останется.
На самом краю Сестрорецка, в том месте, где городок подбегает к Разливу, шагах в тридцати от берега схоронился одноэтажный домик Тихомировых. Схоронился среди кустов сирени, под соснами, вершины которых отражает мелкая прибрежная вода.
Домик стар — не одно поколение Тихомировых прожило за его бревенчатыми стенами. Многое видели эти стены: и радость, и горе, и свадьбы, и проводы. Видели и то, как два года назад уходил Семен.
Плохо ли ему здесь жилось? Нет, ушел не потому. Вслед за старшим братом пошел работать на Сестрорецкий инструментальный завод. Под присмотром отца сделался умелым токарем. Все бы хорошо, да потянуло на простор, захотелось самостоятельно испробовать силы. Откровенно признался в этом отцу. Тот сначала нахмурился, а потом сказал: «Видно, на то и гнездо, чтобы из него летать!»
И вот уже два года прошло с той поры. И еще одну свадьбу справили недавно в тихомировском доме. И вот, миновав оживленные пристанционные улочки, снова видит Семен и песчаный берег, и широкую гладь Разлива, и потемневшую крышу домика.
Мать застал на огороде. Окликнул, и она заторопилась навстречу:
— Здравствуй, сынок. Один, что ли?
— Оля выбраться не смогла.
— Вот уж этого не люблю. Могла бы время найти.
— Не обижайтесь, мама. В следующий раз обязательно вместе.
— Голодный? — спросила она, смягчившись. — Ладно уж, знаю, какие у вас обеды. Идем, накормлю.
Обжитой, домашний запах. Комнаты тесные, но все в них так знакомо, что можно итти, закрыв глаза. И чуть ли не каждый предмет знаком с детства: и этот обеденный стол, припадающий на одну ножку, и эти тарелки с потертой синей каемкой, и этот чугунок...
— Я бы отца дождался.
— Нечего ждать. Обещал быть к шести, а, верно, опять запоздает. Моду завел запаздывать. Говорит, интересного на заводе много. А Павел недавно ушел.
— Как у него?
— Попрежнему, — вздохнула мать (ей не нравилось, что старший сын ходит холостым; не дело, когда младший старшего обгоняет).
Она сидела за столом против Семена, разглядывая его и любовно и придирчиво.
— Кушай, кушай. Огурчик бери.
Только встал Семен из-за стола, как неожиданно, раньше шести, вернулся отец.
— Гость у нас, — крикнула мать, услыхав его шаги в сенях.
— Чую! (Заметил на вешалке кепку Семена.)
Однако порядку не изменил: прошел на кухню, помылся, переоделся, а уж затем вышел к сыну.
— Один, без Ольги, — пожаловалась мать.
И снова Семен, поздоровавшись, должен был объяснять, что у жены сегодня важный разговор с партийным секретарем, что велела кланяться и что в следующий раз...
— Одним словом, объективные причины? — прищурился отец. — Слыхал, нынче на них не принято ссылаться.
