Обедал он со вкусом, сам отрезал себе хлеб, каждый кусок присыпая солью. Потом, поднявшись, предложил:
— Жарко. Прогуляемся?
— Купаться? — догадалась мать. — Не молодой, простынешь.
— Ладно, ладно, живы останемся.
...Узкая тропинка вела от забора к самой воде. Было так тихо, что слышался поезд, идущий по Приморской линии. На той стороне небольшого заливчика виднелись цветные зонтики дачников, в самом заливчике, ныряя и закидывая кверху лапки, плавали утки, а по берегу с этой стороны прохаживалась стая гусей.
— На рыбалку давно ходили? — спросил Семен.
— В прошлую субботу. Щука здоровая попалась — килограмма на три с половиной. А так все больше окуньки.
— Бредень в порядке?
— В исправности. А лодку на будущий год смолить придется.
Обогнули заливчик. Дальше берег был безлюден — травянистые пригорки и пучки сухого камыша. Отсюда далекой полоской виднелась противоположная сторона Разлива. Иногда над ней возникали дымчатые клубы: это машины, возвращаясь от шалаша Ленина, подымали дорожную пыль.
— Здесь и остановимся, — решил отец. — Малость остынем — и в воду!
...До чего же теплой оказалась вода! Чуть журча под напором тела, она окружила мягкой щекоткой сначала ноги, потом добралась до пояса, до плеч. И теперь, когда Семен стоял на цыпочках, а вода касалась поднятого вверх подбородка, — теперь пологий берег казался выше, круче.
Отец замешкался на берегу. Аккуратной стопочкой сложив белье, вошел в воду, при каждом шаге осторожно нащупывая дно пяткой. Сделал несколько шагов, сложил ладони ковшиком и зачерпнул горстку воды. А уж затем, плеснув воду на грудь, вскрикнул тоненьким, чужим голосом, окунулся и поплыл.
— Хороша водичка? — фыркнул он, поровнявшись с Семеном.
— Хороша!
— Поплывем?
— Поплывем!
Плыли вперед, по временам отдыхая на спине. Лодка прошла вблизи — девичий смех, весельные всплески. Пузырчатый лодочный след долго оставался на воде.
— Назад повернем, — предложил отец, отплевываясь. — Летом всякий бродит народ. Как бы нагишом не остаться.
Выбравшись на берег, легли на песок.
— Знатно солнце садится, — прищурился отец. И повернулся на бок, лицом к сыну: — Что нового у тебя?
В этом вопросе не было ничего особенного: отношения Семена с отцом отличались откровенностью. Но на тот раз Семен помедлил с ответом.
— Неужто не о чем рассказать?
— Случай со мной недавно произошел, — ответил наконец Семен. — Познакомился с одним художником. И так получилось — увидел мои рисунки. Я-то показывать не хотел, — Ольга настояла.
— А художник какой?
— Настоящий. Про него в энциклопедии сказано. Веденин Константин Петрович. Примерно вашего, папаша, возраста.
— И что же он сказал?
— Странный разговор получился. Стал уговаривать, чтобы я с производства ушел, на художника учился.
— Выходит, понравились твои рисунки?
— Выходит, так.
— А ты что ответил?
— Сказал, что не собираюсь с заводом расставаться. Сами знаете: если и рисовал с малых лет, то лишь для себя самого. Никак не думал, что из этого может толк получиться.
— Ну, а теперь как думаешь? — настороженно приподнялся отец.
— Теперь?.. Я сперва обрадовался: приятно, когда хвалят... А теперь чего-то неспокойно мне. Беспокойство какое-то нашло.
С этими словами Семен вскочил, огляделся по сторонам.
Пылал закат, обагряя не только небо, но и землю, воду; красными струями плыл он по воде, поджигая лодки, камыш, дальний берег. И стекла в домах так горели, словно за ними бушевал пожар.
— Красота какая! — с болью воскликнул Семен. — Уметь бы это изобразить!
— А хотел бы научиться?
— Очень хотел бы!
— Выходит, прав твой художник?
Резко повернувшись, Семен увидел лицо отца — нахмуренное, замкнувшееся.
— Вы на что, папаша, обижаетесь?
— Обижаюсь?.. Не винти, Семен. Чувствую, есть в тебе колебание. А у нас ведь семейство какое? Токари, фрезеровщики, револьверщики. Кузнец был один. Серьезным делом все занимались.
— А искусство — это что, по-вашему? Пустое дело?
Пылал закат, все вокруг заливая и алой и багровой краской. Отец потянул Семена за руку, и тот снова сел рядом.
— Ты, ясное дело, думаешь: старым сделался родитель — по-старому и соображает. Напрасно так думаешь. Для меня всякое художество цену имеет. Про искусство ничего дурного сказать не хочу, а только вижу вокруг в народе такое беспокойство — твоего поважнее. Мне, как мастеру, очень это заметно. Разве так работает народ, как прежде? Дня не проходит, чтобы ко мне с идеями не обращались. С производственными идеями! Вот где истинная красота!.. Неужто не видишь, чем нынче народ живет?
— Вижу, — отозвался Семен.
— Ну, а раз так — от прямого дела не отходи. Не затем я тебя обучал!
Семен кивнул, но это не обмануло отца:
— Соглашаешься, а про себя другое думаешь?.. А Ольга? Она какого мнения?
— Она еще не знает. Мне об этом трудно вслух говорить.
Отец помолчал и поднялся:
— Домой пора.
Шли среди догорающих, гаснущих красок. Пустынный берег казался теперь испепеленным. Мелкая волна слизывала с песка дневные следы.
— А все же, — неожиданно и громко сказал Семен, — все же не могу согласиться!
— С чем не можешь?
— С тем, как у вас насчет искусства получается!..
