...Мать встретила и ужином и уговорами, чтобы заночевал.
— Никак, мама, не смогу.
Опять, хлопоча вокруг стола, следила она, чтобы Семен сытно поужинал и завернула теплую ватрушку: — Жену угости.
Отец за столом не проронил ни слова, даже чай не допил. Молча вышел из дому, молча проводил Семена до перекрестка. Только тут, прощаясь, сказал:
— В следующий раз чтоб с Ольгой. И рисуночки прихвати. Погляжу, чем балуешься.
Потом Семен шагал по затихшим улочкам, шел мимо завода, в котором начинал свою рабочую жизнь. Светились окна в корпусах, под дощатым мостиком плотины журчала вода, и все было так, точно не прошло двух последних лет.
Но они прошли, и Семен был уже далеко. Он ехал в поезде, и ему навстречу приближались городские огни — мерцая, вспыхивая, вытягиваясь цепочками. Со всех сторон окружили они Семена на вокзальной площади, встретили фонарями на Обводном.
Подымаясь в общежитие, решил: «Сейчас же обо всем расскажу, посоветуюсь с Ольгой».
Отворил дверь и увидел жену.
— Сеня! Наконец-то!
Обняла, как будто ждала долгие годы. И сказала, заглядывая в глаза:
— Не могу про себя, втихомолку дальше думать. Вместе давай. Хорошо?
— Сеня, Сеня, как я тебя ждала! Почему так поздно?
— Разве поздно? Двенадцати нет.
— А я пришла с завода и все ждала, ждала...
— Олюшка, рассказывай по порядку. С Фоминым говорила?
— По порядку? Ладно, по порядку. Я так тебя ждала!
...Милое, любимое лицо. И этот взгляд — и открытый и озабоченный. И эти веснушки — даже к зиме не сходят. Глаза — будто серые, а вспыхнут искры — становятся голубыми. И волосы — во время работы покорно лежат под косынкой, а сейчас распушились. И брови сдвинуты. И снова искры в серых глазах... Милое, любимое лицо!
— Был разговор с Фоминым. Обо всем рассказала. Как в драмкружке с Дорофеевым поспорила, как приходил он, гад, со мной договариваться. И про то рассказала, что узнала от Зверевой...
— А Григорий Иванович?
— Слушал внимательно, а потом отругал.
— Тебя отругал? За что же?
— Что не сразу сообщила. Я оправдаться попробовала: «Вы же были на том совещании, где Дорофеев против выступал...» Однако Григорий Иванович возразил мне: «Дальнейшего я ведь не знал». Тут не могла не согласиться.
— И на чем же порешили?
— В общем дал понять, что этого дела так не оставит. Сказал одно: «Работай спокойно». И все же, Сеня, я ушла неспокойная!
...Милое, озабоченное лицо. На лбу упрямая, резкая складка. Голубые искры в серых глазах. Брови сдвинулись. И губы так близко, что трещинка видна на нижней, обветрившейся губе...
— Хотела я попрощаться, а Григорий Иванович спрашивает... Знаешь, как умеет спрашивать, — точно в душу заглядывает... Вот он и спросил на прощание: «Как собираешься дальше жить?» И объяснил: «Ты комсомолка, а ведь комсомольцы одним сегодняшним днем не живут. Как себе представляешь свой завтрашний день?»
Ольга замолкла. Потом протянула к Семену руки, поцарапанные металлической стружкой:
— В ту ночь, когда мы с Ведениным познакомились... Помнишь, я сказала, что у меня такое чувство, будто подарок получила — большой, огромный... Такой подарок, что стыдно пользоваться одной.. Я и после об этом думала: какой же подарок, как его назвать?
Семен ничего не ответил. Ольга снова сдвинула брови.
— Дорофеев, когда ко мне явился, задал такой вопрос: «И зарабатываешь неплохо, и жить можешь весело, ни о чем не думая. Чего еще тебе нужно?» Одним cловом, спросил, почему я не такая же, как он?.. Я тогда не сумела как следует ответить.
— А сейчас как ответила бы?
— Почему я такая? — повторила Ольга. — Потому что не понимаю, как можно иначе жить!.. С таким же успехом можно спросить, почему родилась девчонкой, а не мальчишкой, почему волосы у меня такого цвета, а не другого?.. Потому что такая! Потому что иначе не могу!
И снова наклонилась к Семену так близко, что жаркое дыхание коснулось его щеки:
— Вчера на репетиции, когда выбежала вперед... Потому и выбежала, что вдруг всем сердцем почувствовала, какой имею подарок... Жизнь, в которой живу, — вот подарок! Все, что в этой жизни мне дано, что могу, должна в ней сделать, — вот подарок!.. Григорий Иванович правильно спросил про завтрашний день!
Вскочила, остановилась на миг в нерешительности, а потом, отойдя к столику в углу, достала из-за зеркала листок бумаги.
— Я ждала тебя, чтобы показать, посоветоваться... Григорию Ивановичу одно сказала — несогласна с тем, как сейчас мой станок работает. А когда вернулась с завода... Сеня, посмотри. Я примерно набросала.
И протянула листок с карандашной схемой:
— Разве так не может получиться?
Семен внимательно рассматривал схему, а Ольга стояла над ним — притихшая, затаившая дыхание.
— Что же ты, Сеня, молчишь?
— А почему до сих пор не говорила?
— А как я могла говорить? Только сегодня на эту мысль натолкнулась. И опять же Григорий Иванович своим вопросом помог... Как считаешь, Сеня, — может получиться?
— Сразу сказать побоюсь.
— Сомневаешься?
— У тебя ведь, Оля, только набросок. Тут рассчитать, проверить надо... Я бы на твоем месте с опытным человеком, хотя бы с Ильей Трофимовичем, посоветовался.
