— С Ильей Трофимовичем?.. Хорошо. Пойдем. Сейчас же пойдем!
Однако Гаврилов не отозвался на стук. Заглянули в скважину — темно.
— Спать, верно, лег, — шепнула Ольга и так поспешно двинулась назад, точно боялась, что Гаврилов может проснуться и отворить.
— В другой раз посоветуемся. Дело терпит.
И добавила, меняя разговор:
— Ужин разогрею, накормлю тебя.
— Не нужно. Старики накормили. Мать ватрушку тебе прислала.
— Спасибо. Как у них?
— Благополучно. Обижались только, что не приехала. Слово дал, что в следующий раз...
— Обязательно. А отец как?
— Выглядит бодро. Вместе ходили купаться... Ну, а потом поспорили малость.
— Из-за чего же?
Семен промолчал, но Ольга (она начала стелить постель) снова спросила:
— Из-за чего же поспорили?
— Да так... Отец, когда искупались, расспрашивать стал, как живем, что нового. Я и рассказал, как Константин Петрович к моим рисункам отнесся.
— Ну, и что же?
— Разнервничался папаша, раскричался. Заявил, что не для того обучал меня, что в нашем семействе все серьезным делом занимались, что художников не было...
— Чудак! — покачала Ольга головой. — Ты же ему не говорил...
И тут, обернувшись, увидела изменившееся лицо Семена.
— Ой, Сеня!.. Не скрывай. Ты что сказал отцу?
Словно закат, давно уже погаснувший над Разливом, снова вспыхнул, озарил лицо Семена.
— Нет, Оля, ничего не скрываю. Для того и торопился домой... Не пойму, что со мной творится. И зачем я только согласился пойти к Константину Петровичу!
Многие дни Нина Павловна не отходила от изголовья Александры.
Болезнь протекала тяжко. Жар не отпускал. Доктор приходил часто — выписывал новые лекарства, давал подробные наставления.
— Надо ждать, — повторял он. — Надо ждать кризиса. Но мне не нравится сердце.
За все эти дни Нина Павловна лишь дважды покинула комнату, пропитавшуюся лекарственными запахами.
Один раз, чтобы выслушать хозяйственный отчет Маши, проверить, все ли дома в порядке. Уходя, столкнулась с Векслером.
— Наконец-то вижу вас, Нина Павловна!.. Предпочел бы предстать перед вами в прежнем, молодом своем облике. Что поделаешь: годы не только проходят, но и оставляют глубокие борозды. Зато на Костеньку приятно смотреть. Все такой же живчик!
Нина Павловна слишком торопилась, чтобы заметить насмешливую подоплеку этих слов.
В другой раз, выбравшись на короткое время, застала Ивакова: приезжая в командировки, он всегда навещал Ведениных.
— Как же, как же, Константин Петрович рассказывал мне... И все еще нет улучшения? Разумно ли поступили, отказавшись от больницы?
— Мы пригласили хорошего, опытного врача.
— Разумеется, все кончится благополучно, — ответил Иваков. — Тем более, наша медицина делает блестящие успехи. Я хотел лишь сказать, что при больничном уходе не потребовалась бы такая затрата сил.
Нина Павловна кинула укоризненный взгляд. Ей казалось невозможным передоверить кому-нибудь заботу о больной.
Что заставляло ее проводить и дни и ночи возле почти незнакомой женщины?.. Нина Павловна могла бы ответить, что поступает так ради Никодима Николаевича, который с годами стал почти членом семьи. Могла бы ответить, что делает это ради мужа (Веденин рассказал ей, как в трудные минуты Александра пришла ему на помощь). Но истинная причина таилась глубже. Теперь, когда позади осталась тревожная разлука с мужем, когда восстановилось полное согласие, Нина Павловна испытывала приток новых сил и потребность приложить эти силы там, где они всего нужнее.
— Нет, Геннадий Васильевич, мы поступили правильно!
Иваков начал по-обычному громогласно рассказывать о своих институтских делах, о том, что успел сделать за два командировочных дня, о предстоящей поездке на трассу новой железнодорожной магистрали... Однако Нина Павловна почти не слушала. Вскоре извинилась и поднялась.
— Хочешь, мама, я приду тебя подменить? — крикнула Зоя вслед.
— Нет, пока не нужно. Никодим Николаевич мне помогает.
Все это время Никодим Николаевич жил у соседей. Добродушные, общительные люди, они приглашали его пить чай, приводили всяческие обнадеживающие медицинские случаи. Но отчаяние ни на минуту не покидало Никодима Николаевича. Он попрежнему караулил у дверей, тревожно прислушиваясь к малейшему шороху.
И вдруг наступил неуловимый переломный момент. Словно перегорело отчаяние. Перемена произошла так внезапно, так явно, что Веденин (он заходил почти каждый день) был поражен.
Слова и жесты Никодима Николаевича приобрели настойчивость. Он больше не позволял отстранять себя, стал делить с Ниной Павловной все трудности ухода.
Иногда раздавались робкие звонки. В прихожую входили ученики Александры. Шепотом спрашивали:
— А как сегодня? Сегодня не лучше?
— Надо ждать, — отвечал Никодим Николаевич. — Наступит кризис, а потом улучшение. Александра Николаевна поправится, и снова все будет хорошо! (Он старался верить тому, что говорил.)
Вася больше не отводил глаз. Он дожидался, когда ребята уйдут (так же тихо, гуськом они покидали квартиру), и тогда допытывался:
— Это опасно?.. Очень опасно?
— Нет, Вася. Мама непременно поправится.
— А можно мне хоть минуту с ней побыть?
— Не надо, Вася. Сейчас не надо входить.
