— Когда я показал вам первый эскиз, вы сказали, что я еще на дальних подступах. Я это понял. Понял, что основой картины должен стать близкий, живой человек. И вот сегодня... Я нашел, увидел этого человека!
И опять, как час назад на лугу, Веденин увидел девушку, ликующе протянувшую руки. И увидел ее в светлой июльской ночи — мечтательную, встревоженную, принимающую жизнь как большой подарок. И увидел в гневном порыве, в страстной непримиримости остановившуюся перед Дорофеевым. И в те минуты, когда она говорила о своей работе, пытливо глядя вперед... И снова девушка протягивала руки над ослепительным, победным лугом. И теперь Веденин видел Ольгу такой, какой должна она жить на полотне.
Об этом хотел рассказать Рогову. Но шаги приближались, тень скользнула по лестничной стенке.
— Да никак это Вася? — удивился Рогов.
— Я, Михаил Степанович.
— Ну и скороход! Как же успел?
— А что особенного? Пришли, поужинали. Мне и захотелось проведать маму. Вот удивится, когда все вместе войдем!
Позвонили. Дожидаясь, когда откроется дверь, Рогов спросил:
— Значит, Константин Петрович, прикажете ждать в Крутоярске?
— С вокзала я отправлюсь прямо к вам, — ответил Веденин. — В семейном доме теплее, чем в гостинице.
...В первый раз поднявшись в этот день с постели, Александра с помощью Никодима Николаевича добралась до кресла. И хотя глаза застилались туманом и слабость еще кружила голову, Александра чувствовала, как исподволь, капля за каплей, прибывают силы.
Она сидела в кресле, опустив на колени исхудавшие, почти прозрачные руки. Никодим Николаевич не отлучался от сестры, не спускал с нее глаз, стараясь угадать малейшее желание.
— Наверное, Михаил Степанович. Он обещал зайти, — сказала Александра, услыхав звонок.
Но вошли все трое — Рогов, Веденин, Вася.
— Вижу без слов, — сказал Рогов, здороваясь. — Александре Николаевне лучше.
— Правда, заметно? — обрадовался Никодим Николаевич.
— Определенно. Цвет лица другой.
— Сашенька и кушала сегодня с аппетитом...
— Дорогие мои! — произнесла она неожиданно громко. — Дорогие! Столько сделали для меня!.. — Тише! — погрозил Рогов. — Вы не должны утомляться. Разрешаю одно — отрицательно или утвердительно качать головой.
И тут же спросил:
— Итак, не в претензии, что мы разом нагрянули? (Отрицательный кивок.) И я не ошибся — вам сегодня лучше? (Кивок положительный.) А теперь разрешите рапортовать.
Загибая палец за пальцем, Рогов сообщил, что, во-первых, билеты уже на руках, во-вторых — поезд отходит в 19.20...
— А в-третьих, четвертых, пятых — ни о чем не тревожьтесь. Ребят доставлю в срок. В крайоно сообщу, что ведете себя молодцом. О новостях крутоярских подробно напишу...
Хорошее, доброе было в этом прощальном часе. Ветер заливался все яростнее, но не мог проникнуть сквозь плотно опущенную штору. И эта штора больше не была тревожным знаком болезни.
— Да, чуть не забыл, — спохватился Рогов. — Мне поручено, Александра Николаевна, передать вам послание. Что приятно — без единой грамматической ошибки.
Он достал из кармана конверт с письмом. Это было письмо от учеников: «Поправляйтесь скорее. Мы вас очень любим и ждем!» Внизу двенадцать подписей.
— Как, и Васина подпись? — удивился Никодим Николаевич. — Но ты же, Вася, здесь остаешься?
— Ну и что же? Мы вместе писали, всем коллективом.
— Если бы вы знали, Александра Николаевна, что пережил этот коллектив, — потрепал Рогов Васю по плечу. — Я зашел в Дом туриста в самый трудный день вашей болезни и не смог уйти. Как оставить ребят в таком состоянии?.. Ну, а теперь, Константин Петрович, мы пойдем.
Поднялся и Вася:
— Мама, я утром к тебе забегу. У меня такая новость!.. — И не утерпел, тут же сообщил: — В институте вывешены списки принятых. И моя фамилия!
— Это же событие, — воскликнул Никодим Николаевич. — Нет больше школьника. Вася — студент!
Когда, прощаясь, Веденин наклонился к Александре, она устремила на него пытливый взгляд.
— Я нашел, — тихо ответил Веденин. — Теперь я нашел!
...Проводив гостей, Никодим Николаевич вернулся в комнату:
— Заметила, Сашенька, какое лицо у Константина Петровича?.. Сразу видно, как захвачен новой работой!
— А ты, Никодим? — спросила Александра. — Так и думаешь оставаться помощником?
Спросила и пожалела (вспомнила гимназистика, рыдающего на кладбище). Но Никодим Николаевич покачал головой:
— Ты о прошлом? О том, что не сбылось? Нет, я тоже не хочу возвращаться к прошлому!.. Останусь ли помощником? Да разве в этом дело?.. Только теперь я начинаю, Саша, понимать, что нельзя думать об искусстве, не думая о жизни. Нет искусства, если сильной любовью не любишь жизнь. О жизни надо думать — не о себе!
Пробившись к режиссерскому мостику, Зоя нашла Сергея, окруженного кружководами.
— У вас, Сергей Андреевич! Конечно, у вас!
— Не возражаю, но у меня такой беспорядок...
— Пустяки! Была бы крыша над головой!
— Товарищи предлагают у меня отпраздновать окончание работы, — объяснил Сергей, увидев Зою.
Кружководы опять принялись уговаривать:
— Беспорядок? Подумаешь, важность! Хозяйственные хлопоты? Берем на себя. К двенадцати все будет готово.
