— Какое имею «верую»? Изволь!.. Верую в живопись, которая сама себе повелительница. В живопись, которая служит лишь самой себе — созвучиям красок и света, торжеству первородной формы. В живопись, которая не знает слова «зачем», которую никто не смеет спросить «почему»... Она приходит и все вбирает в себя, растворяет в себе художника... И тогда он творит, забыв обо всем, забыв о себе, знать не желая о тех, кто увидит его творение!..
— Нищая вера! — ответил Веденин. — Ты уничтожаешь художника. Он нищий у тебя и слепец!.. Хочу всегда знать, для кого работаю. Знать, куда должна привести работа. Знать, что предстоит ей сделать в жизни. Я хозяин работы!
— Ты жалкий подрядчик!
— Я хозяин работы! Я вижу искусство, которое все глубже уходит в жизнь!
— Проклятая жизнь! — крикнул Векслер. — Грубыми лапами вмешивается в творчество. Заставляет художника рассчитывать, калькулировать, угождать... И земля, на которой мы теперь стоим, — она иссушенная, бесплодная. Земля осмотрительных замыслов, художеств, изготовленных на потребу...
— Лжешь! Никогда художник не был так свободен, как на нашей земле. Свободен, потому что творит в одном ряду с миллионами тружеников!.. Лишь тогда приходит истинная свобода, когда художник знает свое боевое место! И только тогда рождается истинное искусство!
— Искусство?.. Да знаешь ли ты, что такое искусство?.. Оно безбрежность, поток, а вам бы его запрятать в канал, пропускать сквозь шлюзы!.. Смотри, как бы с тобой не случилось того же, что с Симахиным!
— Андрей работает. Слышишь — работает. А ты... Ничего ты не понял, ничему не научился... Ты мертвый!
— Мертвый?.. Не пугай, Константин. Разреши хоть немного еще пожить. Ровно столько, чтобы закончить картину.
— Ты ее не напишешь. Самое скверное для тебя — сам не веришь, что напишешь.
Векслер рванулся к Веденину, но смог лишь выдохнуть:
— Как смеешь?
— Ты не напишешь. Ты бессилен. Нет художника, когда он один.
— Я не один. Творчество со мной.
— Творчество — созидание, а созидание неотделимо от жизни.
— А ты? Думаешь, ты нужен жизни?.. Сегодня терпят хоть жалкое подобие искусства, а завтра и оно будет растоптано солдатскими сапогами. Или не видишь, какой надвигается тарарам?
— Вижу. Битвы впереди, — твердо ответил Веденин. — Но искусство, которое художник создает с народом и для народа, — это искусство будет участвовать в битвах на правах оружия!
Векслер не захотел дальше слушать:
— Довольно, Константин. Больше нам не о чем говорить!
— Но именно поэтому я не желаю, чтобы ты оставался под одной со мной кровлей!
— Вот как?.. Гонишь? На улицу, на ветер, в ночь?.. Изгоняешь? Превосходно!
Заметался по комнате. Вытащил из-под кровати чемодан. Ударом ноги вытолкнул на середину. Начал кидать как попало — рубашки, носки, полотенце, рисунки... Доверху набил чемодан. Наклонившись, утрамбовал кулаками. Встал, глотая одышку.
— Вот! Вот и все!.. Разреши спросить напоследок. Как же так получается?.. По-твоему, я мертвый, несуществующий. Но как же можно изгонять несуществующее?
Веденин ответил:
— Мертвым не место среди живых.
— Но если я переменю местожительство, от этого я не исчезну? Ты не можешь заставить меня исчезнуть?
— Я сделаю все, что могу, чтобы ты и тебе подобные не отравляли живых своим гниением!
— Как это понимать? Как угрозу?
— Как последнее предупреждение! Уходи!
Разбуженная громкими голосами, заглянула Нина Павловна.
— Прощайте, Нина Павловна. Ваш супруг показал мне на дверь.
— Костя, что произошло?
Веденин взглянул на жену. Сейчас она была такой, какой он знал и любил ее долгие годы. Сколько раз появлялась она в мастерской, когда разногласия становились слишком острыми и требовалось примирить, внести успокоение. Взгляд ее и сейчас говорил: «Это серьезно?»
— Да, — ответил Веденин. — На этот раз, Нина, все совершенно правильно. Петру Аркадьевичу действительно нет нужды задерживаться!
Всю ночь бушевал над городом ветер, а к утру надорвался, утих, сменился негромким дождем.
— Точно осень, — сказал Сергей.
Свой плащ он отдал Зое, в подъезде заботливо посмотрел, застегнулась ли она на все пуговицы.
— Правда, похоже на осень? А вчера был такой летний день!
Зоя ничего не ответила. Она шла под руку с Сергеем, но чувствовала себя так, словно была одна.
Издалека неотвязчивым мотивом к ней доносилось: Прощай!.. Прощай!.. Прощай!.. Приглушенно журчали водосточные трубы. Тонкие ручейки, изливаясь из жестяных горловин, прокладывали на тротуарах зыбкие полоски. Блеклое небо отражалось в мокром асфальте. Прощай!.. Прощай!..
Увидела плакат на афишной тумбе: «Центральный парк культуры и отдыха... Массовое зрелище...» Мокрый, разбухший, он напоминал о вчерашнем. Зоя вспомнила, и тогда сделалось совсем грустно. Стало жаль и беззаботного детства и девичьего одиночества. Теперь все будет иначе. Теперь мы вдвоем. Теперь мы будем вдвоем.
Искоса, первый раз за всю дорогу, взглянула на Сергея. Он шагал твердо, размашисто. Дождевые капельки, блестели в волосах.
— Ты почему без кепки? И нараспашку. Еще простудишься.
