— Входите!.. Ветер-то что вытворяет. Близкую осень предвещает ветер!.. А вы, молодой человек, по какому делу?
Семен (он узнал громкоголосого гостя, которого видел, уходя с памятной вечеринки) промолчал: вопрос показался ему навязчивым.
— Извините, — вздохнул Векслер. — Разумеется, не имею права... А Константин Петрович вернется скоро. Насколько знаю, находится на каком-то массовом зрелище.
— Оно уже закончилось.
— Вот как? Откуда вы знаете?
— Я сам участвовал.
— Ах, вот как! И что же — зашли обменяться впечатлениями?
Семену захотелось отрезать: «Вы-то чего допытываетесь?» Но взглянув в холодные, пустые зрачки, почувствовал превосходство.
— Я пришел насчет своих рисунков.
— Насчет рисунков? — оживился Векслер. — Что же раньше молчали?.. Они при вас? Охотно посмотрел бы! Неужели ничего с собой не захватили?
— Только тетрадь с набросками, — замялся Семен.
— Все равно! Покажите!.. Возможно, и я, на правах старого художника, смогу быть вам полезен!
Семен помедлил. Затем, смущенно улыбнувшись, вынул из кармана тетрадь.
— А ну-ка! Давайте-ка ее сюда!
И Векслер начал перелистывать тетрадь: сначала быстро, потом все медленнее.
— А в жизни чем занимаетесь? — спросил он наконец.
— Работаю на заводе. Токарем.
— Ну, а Константин Петрович как относится к вашим рисункам?
— Как будто неплохо. Уговаривал меня всерьез заниматься.
Опустив тетрадь на колени, Векслер устремил на Семена долгий взгляд. Многое было в этом взгляде — и неприязнь, и заинтересованность, и насмешливость... На мгновение промелькнуло что-то похожее на тепло.
— Ах, как вы молоды! Даже понятия не имеете, какие силы таятся в вас!
Этот возглас не мог не подкупить Семена.
— Значит, и вы советуете?
Вместо ответа, Векслер резко провел ладонью по горлу. Так же резко встал, сделал круг по комнате, а когда вернулся, Семен опять увидел холодные, пустые зрачки.
— Что посоветую?.. Оставайтесь токарем!
— Не понимаю, — приподнялся Семен. — Вы же сами только что сказали...
— Сказал. Хотите, больше скажу: ваши наброски говорят о таланте. Да, вы талантливы. Но что из этого?.. Жаль разрушать иллюзии, но хирургия честнее наркотиков!.. Что ждет вас сегодня в искусстве? Да и существует ли сегодня искусство?
Семен отодвинулся. Векслер заметил его движение и рассмеялся:
— Константин Петрович, конечно, говорил другое? А знаете ли, почему?.. Потому что сам зашел в тупик, не может работать дальше. Вот и хватается за вас, как утопающий. Хватается и тащит за собой на дно!
...Здесь, еще не видимый ни Векслеру, ни Семену, вступил в разговор Веденин.
Маша, отворив, передала ему узкий конверт со штампом ленинградского телеграфа. Тут же в прихожей Веденин разорвал конверт, вынул глянцевитый бланк фототелеграммы.
Текста не было: только рисунок острым пером. Знакомый рисунок, недавно посланный другу и повторенный им, словно в подтверждение. Река, уходящая вдаль, двое идут по крутому речному берегу, а над ними полуденное солнце.
Веденин долго смотрел бы на этот рисунок, но Маша предупредила:
— Вас, Константин Петрович, какой-то молодой человек дожидается.
— Где же он? (Веденин почему-то сразу подумал о Семене.)
— Петр Аркадьевич пока что к себе пригласил.
Веденин направился к Векслеру. Подойдя к дверям, отчетливо услыхал:
— Потому и говорю — вы опоздали! Потому и советую — оставайтесь токарем!
— Я вам не верю! — послышалось в ответ.
Веденин распахнул дверь.
И первое, что увидел, — не Векслера, замершего, обернувшись в каком-то полупрыжке. Веденин увидел Семена, встретился с ним глазами и прочел в его глазах взволнованность, сопротивление, упорство... «Не верю, — твердил этот взгляд. — Не верю. Знаю другое. Я пришел, потому что иначе не могу!»
— Идите, Семен, — кивнул Веденин. — Подождите меня в мастерской.
Когда же дверь закрылась, шагнул к Векслеру:
— На этот раз, Петр, нам надо объясниться до конца.
— Карты на стол?
— Называй как хочешь. Но отвечай — чем же ты, в конце концов, живешь? В чем твое «верую»?
Как и в прошлый раз, Векслер помолчал, скосил в угол глаза. Но, видно, всего сильнее в нем была сейчас злоба.
— Спрашиваешь, какое имею «верую»? Изволь!.. Верую, Константин, в молодое прошлое время, когда мы жили легко и просто, как птица летит, как трава растет. Мы шли над жизнью, ничем с ней не связанные, не зная ни подчиненности, ни зависимости...
— Неправда, Петр, — перебил Веденин. — Ты извращаешь прошлое. Да, были художники, которые кичились мнимой свободой, превращали искусство в ничтожную игру. Но в борьбе с ними крепла реалистическая живопись — живопись, неотделимая от общественных интересов. Время, о котором ты вспоминаешь, наполнено было жестокой борьбой.
— Борьбой?.. Но это была свободная борьба. Это был поединок, а не насилие.
— Не в том ли ты видишь насилие, что сам народ отверг искусство, себялюбиво проходившее мимо его интересов, его запросов?
Векслер как будто не услышал этого вопроса.
