Это был момент, когда работа Веденина должна была наконец выплеснуться на бумагу. Не отводя от Ольги глаз, только кинув короткое «не двигайтесь!», потянулся к бумаге, наощупь нашел карандаш.
— Не двигайтесь!.. Так!.. Конечно, так!..
И молодое, округлое, чуть наивное лицо — лицо и простодушное, и пытливое, и упрямое, и трепетное, — в первых контурах проступило это лицо под рукой Веденина.
— Не двигайтесь! Слушайте внимательно. У меня к вам просьба. Я начинаю новую картину... Вы мне поможете, Оля?
— А что требуется от меня?
— Я начинаю картину... Я хочу вас, Оля, написать!
— Меня?.. Что же во мне такого?.. Уж лучше приезжайте к нам на завод...
Ольга двинулась, собираясь рассказать Веденину, каких красивых девушек может он найти на заводе. Но опять раздался строгий возглас:
— Не двигайтесь!.. Я не нуждаюсь, Оля, в красавицах. Мне другое нужно... Прошу одного — уделите мне несколько часов в неделю. Согласны?
— Что ж, если вам действительно нужно...
— Нужно! И еще прошу об одном. Возможно, это потребуется для работы... Разрешите иногда заглядывать к вам — запросто, без церемоний.
— Конечно, Константин Петрович. Эту неделю мы заступаем с утра, но если приедете после четырех...
— Возможно, что приеду!
Здесь появился Никодим Николаевич. (Он пришел еще раньше, но его задержала Зоя: «Познакомьтесь с Сережей!» — «Но мы уже знакомы, Зоечка!» — «Это не в счет. Знакомьтесь с моим мужем!» )
Войдя в мастерскую, Никодим Николаевич сразу заметил рисунок в руках Веденина.
Это был превосходный карандашный портрет: достаточно было взглянуть на Ольгу, чтобы убедиться в безупречном сходстве. Однако Никодим Николаевич увидел не только сходство. И в горделивом повороте головы, и в упрямом взлете бровей, и в улыбке, готовой тронуть губы, — во всем рядом с Ольгой угадывалась Зоя.
Веденин не дал долго рассматривать рисунок.
— Прошу знакомиться. Семен Тихомиров — мой ученик, Ольга Власова — его жена... А это Никодим Николаевич...
И вдруг оборвал начатую фразу:
— Постойте-ка, Никодим Николаевич!.. Не взять ли вам на себя руководство одним кружком?.. Нет, я говорю совершенно серьезно. Об этом мы еще с вами потолкуем!
Куда же причалил Векслер?..
Поздно ночью он остановился перед дверьми, на которых блестела медная дощечка: «Иван Никанорович Ракитин». И эта отменно полированная дощечка, и почтовый ящик цвета мореного дуба, и самые двери, обитые новой клеенкой, — все это вызвало у Векслера новый приступ раздражения.
— Чистюля! Вывеску благополучия соорудил из дверей!
Несмотря на то, что долгое блуждание по улицам исчерпало силы, Векслер готов был повернуть назад. Но услыхал за спиной:
— Петр Аркадьевич?
Это был Ракитин. Он стоял ступенькой ниже, облокотившись на перила, обмахиваясь шляпой.
— Вот уж не ждал! Да еще в такой поздний час... Фу, жарища! На улице ветер, а мне чего-то жарко...
И пропел, одолев последнюю ступеньку:
— Каким вином нас угощали!.. Праздновал окончание одной работы. Изредка приятно окунуться в сумбур, в ерунду...
— Надеюсь, Иван Никанорович, в ночлеге не откажешь?
— Ради бога! Правда, семья еще на даче, домашний быт не налажен... Однако накроем скатерть-самобранку...
— Сыт по горло, — отрезал Векслер, и с нетерпением стал ждать, когда же Ракитин откроет дверь.
— Сейчас, сейчас, — приговаривал он, поворачивая сначала один ключ, потом другой (зазвенели и защелкали потайные засовы). — Еще минуточку, еще ключик...
Наконец отворил. Прошли в кабинет.
— Как же ты, Петр Аркадьевич, оказался безночлежным?.. Ты же у Веденина остановился?
— Ушел от него.
— Какая тому причина? Поругались?.. Ай, как неприятно! Досмерти не люблю эти ссоры!
Ракитин исчез и вернулся с постельным бельем.
— Не возражаешь против дивана?.. Что меня касается, должен еще поработать... И какая кошка пробежала между вами?
— Характерами не сошлись.
— Характерами? — понимающе вздохнул Ракитин. — Лично я против Константина Петровича ничего не имею, но готов согласиться — неуживчивый он человек. Вот и на меня не так давно в союзе набросился... Почему? Зачем? Я-то ведь его не трогаю!
Пожал плечами. Постелил простыни, взбил подушку.
— Располагайся, голубушка... А у меня характер другого склада. Придерживаюсь неизменного принципа: я никого не ем!
— Ишь, ангелок! — фыркнул Векслер, расшнуровывая ботинки.
— Да, да! Вместо того, чтобы ругаться да разводить дискуссии...
— Преуспевать предпочитаешь?
— Не жалуюсь. Работы, как тебе известно, хватает. Диван как находишь? По особому заказу мебельная фабрика изготовила...
Мягко журчащая речь Ракитина, казалось, должна была успокоить Векслера. Однако он чувствовал — раздражение не только не проходит, но, наоборот, все сильнее сдавливает горло едкой горечью.
— Почивай, Петр Аркадьевич, а я в мастерскую отправлюсь. Времени до выставки все меньше остается. Вот и надлежит, отбросив все побочное, вплотную заняться холстом. Сюжет суховатый, производственный. Но в живописном плане нашел чем себя компенсировать.
Ракитин двинулся к дверям, но услыхал смешок и обернулся.
— Так-таки никого не ешь? — спросил Векслер. — Удачно для Веденина!
— Для Веденина? Он тут при чем?
