— К слову пришлось, — с нарочитой протяжностью зевнул Векслер. — Иди, ангелок. Трудись.
Повернулся лицом к стене и замер, прислушиваясь к движениям Ракитина. Тот не сразу вышел из кабинета: остановился, вернулся, снова шагнул к дверям... Наконец вышел, повернув выключатель.
Тогда, в темноте и безмолвии, Векслер вернулся к разговору с Ведениным.
— Итак ты заявил, Константин, что мертвым нет места среди живых?.. А что, если ты раньше времени похоронил меня? Что, если еще воскресну?
Снова послышались шаги у дверей. Узкая полоска света перерезала темноту.
— Спишь, Петр Аркадьевич?.. Бога ради, извини. Забыл набросок один захватить.
Ракитин зажег верхний свет. Осторожно ступая на цыпочках, подошел к столу.
— Не понимаю, куда мог задеваться?.. Ты что-то хотел сказать о Веденине?
— Я засыпаю, — глухо пробормотал Векслер.
— Извини, пожалуйста. Сейчас уйду!.. А любопытно все же, в какой связи ты вспомнил о Веденине?
Векслер в ответ повернулся с таким проворством, что Ракитин не успел переменить выражение лица: благодушия не было и в помине, маленькие зубы были оскалены...
— Ишь ты какой! — усмехнулся Векслер и поманил к себе Ракитина. — Как тебе не сказать? Чего доброго, до утра допытываться будешь... Скажу, вегетарианец. Только, чур, между нами. Клянешься на мечах и шпагах?
Сбросив простыню, приподнялся и с минуту разглядывал Ракитина, точно прикидывая, какой небылицей вернее его уязвить.
— Ну, так вот... Рассказывал я Веденину, какая у тебя на даче благодать. А Константин Петрович изволил выразиться... Точных слов не помню, но в таком примерно смысле, что дача твоя комфортабельная на зыбких песках стоит.
— Что это значит?
Векслер не стал торопиться с ответом. Еще ближе поманил Ракитина:
— Не понимаешь?.. Веденин объяснил мне, что подразумевает под этими песками... Живопись твою. Ловкая она. Снаружи тематикой советской отлакирована, а внутри... Как бы истинное нутро не разглядели!
Злоба в последних словах прозвучала так явно, что Ракитин на миг усомнился:
— И это действительно говорил Веденин?
— А то кто же? Меня, надеюсь, не можешь заподозрить?.. Правда, ни к «Миру искусства», ни к «Аполлону» близок я не был, придерживался в живописи иных, более радикальных позиций. Но ведь это никогда не отражалось на нашем знакомстве?.. Впрочем, Иван Никанорович, не принимай близко к сердцу. Надо понять и состояние Веденина. Не удалась ему картина для выставки. Даже заканчивать отказался...
— Это точно?
— Собственными ушами слышал, как расписывался перед Бугровым в своей несостоятельности... Вопросов больше нет?
Ракитин только хрустнул пальцами. Резко повернувшись, вышел из кабинета. И снова темнота, тишина.
— Уеду! — в тоске и ярости крикнул Векслер. — Завтра же, сегодня же уеду!
И весь остаток ночи превратился для него в бессонное ожидание отъезда. И весь наступивший день (коротко попрощался с Ракитиным, отвез чемодан на вокзал) заполнился ожиданием. Завершая дела, обошел издательства и редакции, еще раз побывал в союзе. («Владимиру Николаевичу попрошу передать нежнейший мой привет!») Векслеру казалось, что он делает круг за кругом, все плотнее приближаясь к вокзалу, поезду, к вагону...
Час оставался до отъезда. От нечего делать решил зайти в комиссионный магазин, где в отделе предметов искусства нашел себе прибежище Бездорф.
Этот отдел занимал узкую галерею под самыми сводами. Внизу, между прилавками, плескалось шумное торжище. Здесь же, на галерее, царила приглушенность, воздух был затхлым, с каким-то карболовым привкусом.
Бездорф стоял в углу, за конторкой. Мраморный амур за его спиной предостерегающе касался пальчиком пухлых губ, а за окном мигали неоновые буквы соседнего ресторана.
— Чем могу служить? — обернулся Бездорф на шаги. — Петр Аркадьевич! Милости просим!
Векслер огляделся. Вокруг, в раззолоченных рамах и багетах, выставляла себя напоказ посредственность — тусклые полотна второстепенных, забытых живописцев.
— Оригиналы нерадующие, — вздохнул Бездорф. — Все, что заслуживает внимания, не к нам попадает — в музеи. Да и покупатель пошел разборчивый, собственное мнение имеет. Вот и посудите, может ли такая служба удовлетворить?
Горестная гримаса скомкала лицо Бездорфа. Покачал головой, скинул на счетах несколько костяшек.
— А вы как здравствуете, Петр Аркадьевич?
— Великолепно, — ответил Векслер и заторопился: — Прощайте! Возвращаюсь в Москву.
— Так быстро? Помнится, намеревались погостить всю осень.
— Передумал, — отрывисто кинул Векслер и тут только понял, какая потребность привела его к Бездорфу — потребность хоть перед кем-нибудь высказать все, что скопилось со вчерашнего дня.
— Работать еду! Довольно размениваться! Приеду, запрусь, забуду обо всем и — за кисти!
— Картину задумали? А сюжетец какой? Производственный или колхозный?
— Сюжетец? — брезгливо проскандировал Векслер. — Экий торгашеский жаргон усвоили!.. Разве истинная живопись нуждается в сюжете? Она сама себе сюжет!
— Однако, Петр Аркадьевич, времена нынче больно реалистические. Оценят ли по заслугам?
