Поднявшись наверх, он застал кружковцев в сборе. Это было первое занятие после перерыва (утомленные репетициями массового зрелища, кружковцы договорились о небольшом «отпуске»). Присутствовал даже Дорофеев. Он сидел в углу, особняком от остальных — очень опрятный, приглаженный.
Сергей улыбнулся про себя. Он подумал, что, как видно, Ольга излишне строго судила об этом парне. Но раскрыв журнал посещаемости, обнаружил против фамилии Дорофеева вопросительный знак. Взглянул на Ольгу, и она кивнула, словно подтверждая: «Остаюсь при прежнем мнении».
Действительно, возвращение Дорофеева в кружок не смягчило Ольгу. Ей было известно, что Дорофеев вызывался к партсекретарю и, повидимому, имел неприятный разговор (Тася Зверева подсмотрела, что из кабинета он выскочил, как из бани). С этого дня в работе Дорофеева произошли перемены: станок стал содержать в чистоте, несколько раз превысил норму... И все же Ольга не забыла искаженное злобой лицо, сжатые кулаки. Нет, она не случайно поставила вопросительный знак.
— Могу порадовать, — начал Сергей. — Завклубом обещает через некоторое время перевести нас в более подходящее помещение. И со своей стороны интересуется, какую дадим мы новую постановку. Об этом сегодня еще потолкуем. А сейчас... Познакомимся, для начала, с новыми товарищами.
И, заглянув в журнал, вызвал одного из новичков:
— Товарищ Тимохин.
— Я!
Совсем молоденький паренек выскочил вперед.
— Вы кем работаете, товарищ Тимохин?
— Я... Я работаю...
— Чего ты, Леша, волнуешься? — вмешалась Ольга. — Фрезеровщик он. В нашем общежитии живет. Недавно в красном уголке вечер проводили: всем понравилось, как стихи читал.
— Любите стихи? — спросил Сергей.
— Люблю. И на баяне умею.
— Ишь, талант какой! — с комическим почтением протянул Павликов.
— Тебя не спрашивают! — ощетинился Тимохин.
— Не надо препираться, — остановил его Сергей. — Почитайте нам лучше. Что хотите. По собственному выбору.
Очень громко, отрывисто вздохнув, Тимохин пригладил волосы, переступил с ноги на ногу и еще раз сердито посмотрел в сторону Павликова.
— Только чтобы не мешали!.. Из Александра Сергеевича Пушкина можно?
— Читайте.
Немного помолчав, Тимохин начал чуть дрожащим голосом:
Погасло дневное светило,
На море синее вечерний пал туман...
Величественно-мерный пушкинский стих не вязался ни с тонким голосом, ни с мальчишески угловатой фигурой. Феня, Катя и Женя, по-обычному сидевшие в обнимку, сперва чуть не прыснули. Ольга погрозила им.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан...
С каждой строфой Тимохин читал громче, увереннее. Голос его больше не прерывался, фигура распрямилась и точно возмужала. Пушкинский чеканный стих коснулся кружковцев своей бессмертной красотой.
Когда Тимохин замолк, никто не проронил ни слова. Даже Павликов перестал улыбаться. Тем неожиданнее был слащавый голос Дорофеева:
— Складно! До чего же складно!..
— Спасибо, товарищ Тимохин, — сказал Сергей. — Какое примем решение?
Решение было единодушным: принять в состав кружка. Павликов встал и протянул Тимохину руку:
— И привычки не имей огрызаться.
Затем читали другие новички. Один из них — мужчина зрелых лет, контролер ОТК — выразительно, в лицах, исполнил крыловский «Квартет». Девушка из заводской бухгалтерии — безыменные стихи про серебряную ночь и обжигающие поцелуи... Кружковцы сошлись на том, что девушка способная, но «репертуар» требует решительного пересмотра.
— Итак, приемные дела на этом заканчиваем!
Но Ольга возразила:
— Ошибаетесь, Сергей Андреевич. Насчет Дорофеева надо еще решить.
— Что же решать? Раз пришел — значит, собирается заниматься.
— Все это так. Однако у нас не проходной двор, чтобы приходить и уходить, когда вздумается.
— Уж больно ты, Власова, серьезно подходишь, — подал голос кто-то из кружковцев.
— А как же иначе? — обернулась она. — Разве Дорофеев сам не исключил себя своим поведением?.. А если так, заново должен ставить вопрос о приеме.
Это было убедительно. Больше никто не возражал Ольге.
— Разрешите мне сказать, — поднялся Дорофеев. — Сознаю, что в тот раз действительно погорячился. Если требуется, тоже готов стишки почитать.
В последней фразе можно было уловить издевку, но лицо Дорофеева попрежнему выражало чистосердечное раскаяние.
— Дорогие товарищи! С кем греха не бывает... обещаю в дальнейшем соблюдать полную дисциплину!
— Примем к сведению, — кивнул Сергей. — А теперь надо побеседовать о предстоящей работе. Коллектив у нас крепкий, трудностей не боимся... Какую же пьесу будем ставить?
— Вам виднее, Сергей Андреевич.
— Нет, хочу сначала вас послушать.
Сергей выжидаюше замолк. Он понимал, что самое простое — самому подобрать пьесу, распределить роли. Но ему хотелось, чтобы и в этом вопросе кружковцы проявили инициативу.
— Что же молчите? Неужели все равно, что играть?.. Недавно попались мне старинные водевили. Занятные водевили — с танцами, куплетами. Одни названия чего стоят: «Пирог без начинки», «Дядюшка о трех ногах». Может быть, на них остановимся?
— Ишь ты! — хитровато удивился Павликов. — Без начинки да на трех ногах? Уж больно весело!
