— В общих чертах получается так... Отношения испорчены, мой учитель стал для меня врагом. А если он враг — надо ждать мести, нападения. Вот он сейчас со мной беседует — бывший учитель и нынешний враг, — а я настороже... Разве я не правильно определяю, Сережа, ваше состояние?
— Правильно, Валентин Георгиевич.
— Спасибо за откровенность, — усмехнулся мастер. — Ну, а теперь и я отвечу вам с такой же откровенностью. Да, мне трудно сохранить прежние чувства. Однако должен успокоить — на вашей работе это никак не отразится.
В голосе мастера промелькнула снисходительность, и она задела Сергея:
— Напрасно думаете, что я только тем и занят, что жду нападения. Если я решил не уходить из театра...
— Вы правильно решили. Я бы не принял вашего заявления об уходе.
— Не приняли бы? Почему?
— Потому что...
Мастер резко приподнялся и сказал, взвешивая каждое слово:
— Вы меня оскорбили. Вы заподозрили, что я использую искусство для личных, корыстных целей... Чтобы иметь право на такое оскорбление, надо быть самому и честнее и лучше. А где, когда, каким трудом доказали вы свое превосходство? Какое же право имели бы вы уйти?
— Я и не собираюсь!
— Превосходно! Я обещал вам в текущем сезоне самостоятельную постановку. Вы получите эту постановку!
Последние фразы мастер произносил все резче и громче, точно заранее отсекая возражения.
— Вы подняли тост за честность в искусстве? Наивно, бездоказательно, но пусть будет так! Я предоставлю вам возможность доказать этот звонкий тезис. Что же касается меня... Я буду иметь возможность убедиться на деле, что называется честностью и что — верхоглядством, что идет от действительного понимания искусства и что — от пустого мальчишества... Вы получите постановку!
В этих словах был вызов, но Сергей удержался от резкого ответа.
— Благодарю, Валентин Георгиевич. Мне хотелось бы задать вам лишь один вопрос: считаете ли вы, что в рецензиях на массовое зрелище дана справедливая оценка нашей работы?
— Какие именно рецензии имеете вы в виду?
— Почти все. Каждая из них так или иначе подчеркивает, что политическое звучание зрелища могло бы быть бо́льшим, если бы в ряде эпизодов оно не заглушалось условной, формально понятой театральностью... Вы несогласны с этими рецензиями?
— Что ж, — ответил мастер. — Кое-какие замечания кажутся мне любопытными... Однако не следует забывать — товарищи критики приходят и уходят, а искусство — оно остается искусством!
И добавил, как будто спохватившись:
— Разумеется, из каждой рецензии можно почерпнуть полезные мысли... Хоть мы и поговорили сейчас, Сережа, начистоту, желаю вам хорошей прессы на первую постановку!
Через полчаса Сергей встретился с Зоей. Поднялись по широкой лестнице райсовета. В коридорах хлопали двери, торопливо проходили посетители, на пороге жилищного управления спорили прорабы, попрекая друг друга какими-то фондированными стройматериалами... Помещение загса находилось в самом конце длинного коридора.
— Обождем минуту, — попросила Зоя.
— Боишься?
— Нет, не потому... Скажи, ты любишь меня попрежнему, так же сильно?
— А ты?
Вместо ответа, Зоя открыла дверь.
Пожилая секретарша, заполнявшая брачное свидетельство, имела суховатый вид, и обстановка комнаты была самой обычной, служебной. Однако Зое и Сергею все представлялось иначе: не сводя друг с друга глаз, они счастливым шепотом отвечали на вопросы секретарши. Когда же, заполнив свидетельство, она подняла голову... Она оказалась вовсе не сухой, эта приветливо поздравившая их женщина.
Вышли на улицу.
— Поедем в парк, — предложила Зоя. — Смотри, даже погода для нас исправилась.
И верно: с утра было пасмурно, как перед близким дождем. Теперь же проглянуло солнце.
— Едем в парк, — согласился Сергей.
По дороге, в трамвае, он подробно передал Зое содержание своего разговора с мастером.
— Честно говоря, не ожидал такой постановки вопроса. Но она меня устраивает.
— Выходит, нет худа без добра?
— Выходит так. Но представляешь, в каких условиях предстоит работать!..
Сошли на кольце. Мимо заколоченных киосков подошли к мосту. Висел плакат «Парк закрыт». Однако сторожа вблизи не оказалось. Схватив Сергея за руку, Зоя быстро перебежала мост.
Угольчатый светложелтый лист лежал посреди аллеи. Колесо грузовика отпечатало на нем черный рифленый рисунок. Над аллеей зябко клонились деревья, роняя такие же желтые листья. Ветра не было, и листья, как будто страшась прикосновения к холодной земле, долго кружили в воздухе. Не только земля, но и вода в прудах была холодной, бессильной отразить неяркий солнечный свет, голубовато-далекие проблески неба.
Извне доносились звуки, но они казались разобщенными, несвязанными между собой. Скрежетали вагоны на трамвайном кольце. На лесопильном заводе все так же работали электропилы... Летом этот шум перемешивался с музыкой, голосами, шелестом ветвей, гудками пароходов. Теперь же ничто не мешало каждому звуку насквозь пронизывать обескровленный парк. Звуки возникали и пропадали, поглощаемые тишиной... Осторожно раздвигая эту тишину, Зоя и Сергей углубились в парк, вышли к Масляному лугу.
