Однако сколько бы Ольга себя ни попрекала — ее не покидала та радость, которую впервые ощутила во время примирения с Тасей Зверевой.
— Странно! С чего мне радоваться? Никаких не имею оснований. До сих пор в потемках хожу!
Да, жить стало значительно труднее. После каждой встречи с Гавриловым Ольга возвращалась усталой и разбитой. Возвращалась и ничего не хотела — ни с товарищами разговаривать, ни в комнате прибирать, ни обед готовить на завтра... Только бы лечь, уткнуться лицом в подушку. И чтобы хоть кто-нибудь посочувствовал.
Семен сочувствовал:
— Олюшка, хочешь — сам займусь хозяйством?
— Этого еще не хватало! — вскакивала она.
И заставляла себя делать все, что нужно. Лишь затем зарывалась головой в подушку. Семен прикрывал одеялом, садился рядом:
— Ты бы заснула. Нельзя же так, без передышки.
— Нет, Сеня, не уснуть. Не обращай на меня внимания.
И снова вскакивала, бралась за книги.
Много книг за это время перебрала в заводской технической библиотеке. Прежде ей казалось, что неплохо знает свою специальность — в ФЗУ считалась отличной ученицей, на заводе сдала техминимум, посещала курсы ударников. Теперь же поняла: надо знать больше. И книги читала теперь по-иному, чем прежде, — точно допытывалась правды у множества людей.
Разные были эти люди. Одни обрушивались скороговоркой выкладок, таблиц, расчетов. Другие изъяснялись степенным, рассудительно растолковывающим голосом. Одни, убежденные в своей непогрешимости, не терпели возражений. Другие — того хуже — нехотя цедили сквозь зубы, точно снисходя к рядовому рабочему читателю. И все они называли цифры, режимы, нормы, которые никак нельзя перешагнуть без вреда для работы, для станка... Прислушиваясь к этим голосам, вникая в их смысл, Ольга иной раз начинала чувствовать себя маленькой, потерянной.
Впрочем, это продолжалось недолго. Отгоняя растерянность, снова прорывалось упорство. «С какой стати должна я слепо верить чужим голосам? Разве не имею права подать собственный голос?» И опять, как во время зрелища, как при ослепительном свете прожекторов, Ольга чувствовала себя вырывающейся вперед...
— Ох, не заносись! Дальше читай! Не смей думать об отдыхе!
Почти каждый день Ольга навешала Гаврилова. Он усаживал ее рядом с собой, а затем раскрывал клеенчатую тетрадь, каждый лист которой был помечен, как календарный день.
— Так!.. Что же имеем на сегодня?
Ольга отчитывалась, а Илья Трофимович слушал внимательно, не перебивая. Когда же замолкала, лишь шаркающие шаги нарушали некоторое время тишину.
— Так! Понятно!.. Однако в нашем деле на «авось» далеко не уедешь. Давай-ка разберемся по существу.
То, что происходило дальше, во многом напоминало первый приход Ольги к Гаврилову. Снова начинался разбор — без скидок, без снисхождения. И все же, каким бы взыскательным ни был этот разбор, Ольге казалось, что старик помогает ей подыматься со ступеньки на ступеньку.
Встречи происходили не только в комнате Гаврилова. Вскоре начали встречаться и в небольшой подсобной мастерской на краю завода. Там имелся станок, подходящий для практических проб. Ольга была благодарна Илье Трофимовичу: это он, договорившись со старыми заводскими друзьями, устроил ей доступ в мастерскую.
— Только вы никому не говорите больше. Особенно у нас в цехе.
— Что так?
— Зачем же говорить, если пока одни неудачи?
— Неудачи?.. Больно быстро в рай небесный хочешь попасть!
Гаврилов неодобрительно смотрел на Ольгу. Потом смягчался:
— Ну, а ежели сообразить вот таким путем?..
Так и получалось: от того, что приносила Ольга, оставалась едва приметная крупица. Но зато в том, что считала до конца продуманным и исчерпанным, вдруг приоткрывалась новая возможность. Оказывалось, есть еще над чем поломать голову. И снова радость приливала к сердцу.
...Не в эти ли дни Веденин с особой настойчивостью удерживал Ольгу? Он научился различать ее настроение, и стоило ей приободриться, всем существом устремиться вперед, как раздавался возглас:
— Не двигайтесь!.. Так!.. Именно так!..
В эти минуты кисти в руках Веденина оживали. То опускаясь густыми мазками, то с неуловимой легкостью прикасаясь к холсту, они спешили запечатлеть молодое, упорное, горделивое лицо. Запечатлеть пытливую прикованность к мысли, даже самую мысль, делающую лицо красивым. Запечатлеть порывистую подвижность фигуры, устремленной вперед...
Иногда Веденин наклонялся над столом. Это не было перерывом в работе. Снова и снова рассматривал он множество этюдов, набросков, зарисовок. С каждым днем их становилось все больше, и Ольга понимала, что работа над картиной происходит не только в ее присутствии, что этой работе Веденин отдает все время. «Когда же он отдыхает?» А Веденин, стремительно возвращаясь к мольберту, снова брался за палитру, снова коротко предупреждал:
— Не двигайтесь!.. Потерпите еще немного!
В печке потрескивают дрова. Семен рисует, забыв обо всем вокруг. Мольберт стоит вполоборота к Ольге. Ей хочется скосить глаза, хоть мимоходом взглянуть на холст. Но не решается, боясь, что Веденин обнаружит ее хитрость.
Наконец, отступив от холста, он бросает кисти.
