— Устали?.. Кончим на сегодня.
— А вам не надоело, Константин Петрович, возиться со мной? — спрашивает Ольга, спрыгивая с помоста.
— Нисколько. Я должен еще вас увидеть у станка, в работе.
— Нет, Константин Петрович, там нечего смотреть. Вот если получится то, чего добиваюсь... Тогда сама приглашу!
В это мгновение ей хочется рассказать о многом, но сдерживается (не потому ли, что боится спугнуть свою радость, — она то вспыхивает, то угасает, как огонек на сильном ветру).
Проводив Ольгу и Семена, Веденин видит из окна, как они переходят площадь, весело переговариваясь о чем-то на ходу. Мимо них почти вплотную проносятся машины. Веденину хочется крикнуть: «Осторожнее! Смотрите же по сторонам!» Но в это время Ольга и Семен теряются среди пешеходов на той стороне площади.
Только теперь, сняв рабочую блузу, Веденин позволяет себе отдых.
— Давно у родителей не были, — сказала Ольга накануне выходного дня. — Еще решат — совсем их забыли.
— Но ты же, Оля, сама жаловалась, что времени едва хватает.
— Жаловалась. А все-таки выбраться надо. Что, если завтра съездить?
Семен согласился, но довольно хмуро: все еще не мог забыть неприятный разговор с отцом.
Выехали ранним поездом. Когда миновали пригород, потянулись огородные поля — черные, перекопанные, в бурых пятнах мертвой ботвы. Кое-где сиротливо бродили козы. На телеграфных столбах сидели вороны. Небо было бесцветным, и потому все проплывавшее за окнами вагона казалось написанным водянистыми, худосочными красками. Только сосны, по мере того как поезд приближался к Сестрорецку, все чаше вносили свою поправку — рыжеватость стволов, неизменную зелень ветвей.
В дороге Ольга была молчаливой, а на последнем перегоне предупредила:
— Отцу обо мне ничего не говори. Не о чем пока говорить.
Несмотря на выходной день, сестрорецкие улицы оживлением не отличались: дачники перебрались в город, а местный рабочий народ отдыхал, отсыпался. Берег Разлива был другим, чем летом, — в темной каемке водорослей, выкинутых непогодой. Оголенные, просвечивающие кусты больше не прикрывали одноэтажный домик.
Вошли в калитку и увидели мать, прильнувшую к оконному стеклу; всплеснув руками, исчезла — как видно, заторопилась навстречу. Но не она — отец первым вышел на крыльцо.
— Уж и не знаю: знакомые люди пожаловали или незнакомые?
— Не обижайтесь, папаша, — сказал Семен. — Заняты были очень.
— Да нет, я удивляюсь только. Прежде таким манером от родителей не открещивались.
— Что вы, папа! — воскликнула Ольга, взбежав на крыльцо, и чмокнув старика в щеку: — С добрым вас утром! Не имеете оснований обижаться!
И отворила дверь:
— Мамочка, чего не идете?
Мать стояла за порогом. Старик запретил ей выходить, пока сам не объяснится.
— Наконец-то, Олюшка! Уж я тревожилась, не захворали бы.
— Чего же остановились? — спросил отец. — Раз приехали — входите.
Это было как бы примирением, но Семен продолжал ощущать отчужденность отца. И подумал: «Хорошо, что с Ольгой приехал».
Она была сейчас другой, чем в поезде, — очень веселой. Закидала мать вопросами, вызвалась помочь по хозяйству.
— А Павел где? Неужто спит?
— Спит? — усмехнулся отец. — Не такой он, чтобы залеживаться. К товарищам ушел. Группа у них сколотилась: выходные дни для технического самообразования используют.
И кинул на Семена взгляд, будто говоря: «Вот как серьезные люди живут!»
А затем, когда мать и Ольга ушли на кухню, снова начал укорять:
— Прежде отца с матерью не забывали.
— Да я же объясняю, папаша...
— А ты не перебивай. Ишь, каким стал: выслушать не можешь. Ну вот, перебил мне мысль. О чем хотел я сказать?
— Про то, что отца с матерью забывать нельзя.
— Помню. Сказал уже. А еще про что?
Отец сдвинул брови, точно пытаясь припомнить, но Семену это показалось хитростью. Ему подумалось, что отец не так сам хочет говорить, как его, Семена, вызвать на откровенный разговор.
— А мы тут живем без особых перемен. Какие могут быть у нас перемены?
— И на заводе все попрежнему?
— На заводе?.. Нет, там как раз по-другому дело обстоит.
Старик оживился. Видно было, что теперь-то он и собирается начать настоящий разговор.
— В прошлый раз я тебе говорил — большое производственное беспокойство в народе наблюдается. И не ошибся. У вас, на заводе, небось, тоже о Стаханове толкуют?
— Да, интерес к его рекорду большой.
— Интерес!.. Разве в интересе дело? Разве и прежде рекордов не бывало?.. А ты вот сообрази, почему к данному рекорду особое внимание?
— Думаю, папаша, вопрос тут не в одном повышении производительности.
— Вот! Это правильно подмечаешь!.. Производительность — задача важнейшая. Однако каким путем ее разрешать?.. Не знаю, каков он из себя — Стаханов. Слыхал, обыкновенной человеческой силы. Могу поверить: недаром другие шахтеры его рекорд повторяют. Ну, а если дело не в исключительной силе... В чем же тогда?
— У нас, папаша, этот вопрос тоже обсуждался, — сказал Семен (вспомнил недавний спор, разгоревшийся на драмкружке).
— И до чего договорились?
