— Начали с того, что, как видно, характер у Стаханова сильный. Другие добавили: не только сильный, но и советский. Ну, а третьи поправку внесли: характер характером, но и умный человек. Разве без ума работу перестроишь?
— Правильно договорились, — кивнул отец. — Потому-то, считаю, Стаханов и взволновал народ. На его примере особенно видно, на что рабочий человек способен, если к своим рукам разум свой прилагает!.. Вот это и есть беспокойство, — истинное беспокойство, насчет которого я тебе говорил.
Снова посмотрел на Семена и, решив итти напрямик, задал настойчивый вопрос:
— А у тебя что нового? Ты теперь рассказывай.
Ольга в этот момент возвращалась из кухни. Услыхала вопрос и ответила, опередив Семена:
— Работаем много. Особенно Сене достается. И в цехе у нас горячее время и живописи учиться начал...
Едва отец услышал об этом, как снова на лице обозначились сердитые складки. Отвернулся к окну. Семен кинул на Ольгу укоризненный взгляд, но она кивнула: «Знаю, что делаю!»
И подошла к отцу:
— Давайте, папа, объяснимся. Мне Семен про ваши возражения рассказывал. Он до сих пор переживает, а я... Я считаю, что вы неразумно рассуждаете!
Отец обернулся. Натиск Ольги был для него неожиданным. Однако она не дала возразить:
— А вы что хотите? Чтобы я скрывала свою точку рения? Нет уж, извините! — И крикнула, выглянув в коридор: — Мама, идите сюда!
Мать пришла, на ходу вытирая руки.
— Что тут у вас?
— А вы послушайте. Пора сообща разобраться!..
Ольга перевела дыхание, коротко взглянула на Семена («Не беспокойся! Знаю, что делаю!») и села на диванчик. Сел тогда и отец. И мать — на табуретку у дверей. Один Семен продолжал стоять.
— Я не буду о том говорить, — начала Ольга, — что каждый человек имеет право собственный выбор сделать. Я понимаю: вы Семену добра хотите. Одна беда: дальше своей колокольни не желаете посмотреть.
— Ну-ну! — глухо вставил отец. — Поучи уму-разуму!
— Погодите, папа! Я ваше рассуждение прекрасно понимаю... Обучил сына своей специальности, а он, вместо того чтобы надежды оправдать...
— А как же иначе? — вскипел отец.
Мать встревоженно приподнялась, но Ольга кивнула:
— Сидите, сидите, мама.. Начнем с того, что Семен завод не оставил. Он с Константином Петровичем так и договорился — без отрыва заниматься, пока не будет полной уверенности. Ну, а как же поступить, когда явится такая уверенность?
— Ясно, как! — усмехнулся отец. — Тогда можно с отцом не считаться! По ветру отцовское пустить!
— Нет, — вздохнула Ольга. — Ничего-то вы не понимаете!.. Разве настоящий художник не тем силен, что изнутри, по-трудовому знает жизнь? Разве Семен не возьмет с собой в искусство все, что вы дали ему?.. Большая ваша заслуга остается!
— Велика заслуга, если толк из нее копеечный!
— Копеечный? Это что же — в искусстве копеечный толк?
— Ты моих слов не передергивай. Не об искусстве говорю — о Семене.
— А что, — понизила Ольга голос, — что, если уже сейчас не может жить Семен без искусства?.. Нет, папа (голос ее зазвенел), плохо вы на искусство смотрите. Вижу, чем оно для вас является — пустой потехой. От нечего делать можно заниматься... Глубоко ошибаетесь! Искусство... Да ведь оно...
Ольга протянула руки, словно желая схватиться за самое точное определение:
— Да ведь искусство... Сколько правильных мыслей приносит, сколько радости сердцу дает! Как можно жить без красоты?
Хороша была она в эту минуту — взволнованная, раскрасневшаяся. Семен взглянул и залюбовался. Даже отцовский взгляд чуть потеплел. Но отец тут же сказал:
— Вот как отвечу, невестка. От добра добра не ищут. Верно, не слишком в искусстве разбираюсь. Не до того было в жизни, своим горбом семью подымал. А все равно — от добра добра не ищут. Да еще в такой момент... Такой подъем сейчас на производстве. Это же факт!
— Факт! — с неожиданной решимостью вмешался Семен. (И сам кивнул теперь Ольге: «Не мешай! Скажу все, что думаю!») — Правильно, большой нарастает подъем. Правильно и то, что люди не желают вчерашней работой довольствоваться. Ну, а если выше подымутся, большего достигнут — разве во всей своей жизни не захотят большего? Определенно захотят! Захотят, чтобы жизнь еще красивее, прекраснее стала!.. Подумать, какой простор для искусства откроется!
Мать помешала Семену продолжить горячие его слова.
— Полно, отец! — сказала она твердо и неодобрительно. — Месяц не виделись, а ты людоедом кидаешься. Вижу теперь, почему не ехали к нам. Из-за тебя не ехали!
Подошла и взяла отца за руку:
— А ты подумай... Если бы в молодости мы больше видели красоты — не была бы наша с тобой молодость лучше?
На этом и кончился разговор. Поневоле кончился: вернулся Павел.
Во многом он отличался от младшего брата. Еще с мальчишеских лет началось это различие. Семен сторонился озорства, редко участвовал в тех шумных играх, которые объединяли детское население ближайших улиц. Павел, наоборот, был признанным вожаком... Широкоплечий, густобровый, головой почти упирающийся в потолок, он и теперь поглядывал с такой лихостью, точно все еще был заводилой отчаянных приключений...
