Пришедшие на совещание время зря не теряли. Многие читали свежие газеты. Двое пожилых рабочих, уединившись возле окна, сражались в шахматы. Они с неодобрением поглядывали на молодежь, азартно стучавшую костяшками домино. Лампы под потолком спорили с невзрачным светом октябрьского дня. Тени людей откидывались и дневным и электрическим светом.
А народ продолжал прибывать. Скоро все места на скамейках были заняты. Сделалось так тесно, что даже любителям домино пришлось сложить костяшки.
— Почему же, Оля, вы не рассказываете о вчерашней пробе?
— Тише, Константин Петрович!.. Никто еще не знает. Я после расскажу.
В это время началось совещание. Началось просто, без всякой официальности. Как только мужчина средних лет, в черной, наглухо застегнутой спецовке, прошел вперед («Товарищ Базыкин, начальник цеха», — шепнула Ольга), наступила тишина.
— Президиум выбирать не будем, — полуутвердительно, полувопросительно сказал начальник.
— Не требуется... Не надо!.. Секретаря довольно!..
Пока секретарь, заняв место рядом с начальником, раскладывал свое бумажное хозяйство, Веденин приглядывался к окружающим. Преобладали молодые лица. Среди них особенно выделялось морщинистое лицо Гаврилова (рядом с ним, на краю скамейки, сидел Семен).
— Прошу поближе, Илья Трофимович, — пригласил начальник. — Хоть и решили президиум не выбирать...
— И правильно решили. Мне и тут превосходно. Начинай, начинай, товарищ Базыкин.
Начальник кивнул и обратился к собравшимся:
— Повестка совещания вам всем, товарищи, известна. Вопрос на повестке один, но очень важный... Рекорд забойщика Стаханова и очередные задачи нашего цеха.
— Хотелось бы для начала знать — кто читал сегодняшнюю газету.
Наклонившись вперед, словно для того, чтобы лучше разглядеть поднятые руки, начальник достал из кармана свежий газетный номер, показал на первую страницу.
— Здесь опубликован материал, имеющий прямое отношение к нашему совещанию. Газета помешает высказывания ленинградских производственников. Все они — сталевары и кузнецы, ткачихи и строители — говорят одно: «Хочу работать как Стаханов!» Великий почин сделан простым донецким забойщиком. Стаханов доказал, каких высот может достигнуть рабочий человек, если, ломая старые навыки, по-новому, творчески подходить к своему труду... Посмотрим же, товарищи, на свою работу. Ответим по совести, положа руку на сердце — так ли работает наш цех, как этого требует весь завод, все производство? Дальнейшая речь начальника была посвящена живым, конкретным фактам. Он называл участки, еще подверженные перебоям, номера деталей, в которых завод до сих пор испытывает нужду. И не только называл — тут же оценивал работу многих производственников, рассказывал о том, что предпринимается, чтобы быстрее внедрить рационализаторские предложения.
— Сидим ли сложа руки? Ждем ли у моря погоды? Нет, не сидим. И не ждем. Но значит ли это, что у нас не бывает медлительности, самоуспокоенности?.. Типун на язык тому, кто так скажет!
Последняя фраза вызвала смешок. Начальник переждал его и закончил такими словами:
— Каждому надо крепко подумать о примере Стаханова, о том, как этот пример приложить к своему труду. А возможности имеются! Большие возможности!
Веденину показалось, что при этом начальник взглянул на Ольгу, точно вызывая взять слово. Но и без нее нашлось много желающих. Так много, что кто-то крикнул из задних рядов:
— Хватит записывать!
Обернувшись в сторону возгласа, Веденин заметил Дорофеева: он стоял у дверей, перешептываясь с несколькими парнями.
— Поступило предложение закрыть список. Какое будет мнение?
— Правильно!.. А я считаю, нельзя ограничивать!.. Нечего говорильню разводить!.. Прошу и меня записать!..
Список остался открытым.
Начались выступления. Они находили различный отклик. Когда вышел вперед пожилой рабочий — тот самый, который сражался в шахматы, — когда начал рассказывать, как ходит по инстанциям его предложение («сколько бы советских рублей сэкономилось за это время!»), — слушали сочувственно, не проронив ни слова.
Когда же вслед за ним выскочил молодой рабочий, чем-то неуловимо похожий на Дорофеева, этому оратору с трудом удалось закончить речь.
С места в карьер он начал все поносить: мастеров, технический контроль, даже оборудование...
— Мало ли что новое!.. Не все то золото, что блестит!
Возмущенные возгласы покрыли эти слова:
— Ишь, сирота казанская!.. Демагогия!.. Не мешайте говорить!.. Слыхали таких орателей!..
Рабочий (он перекинулся с Дорофеевым быстрым взглядом) вернулся оскорбленно на место, а начальник объявил:
— Слово имеет товарищ Тимохин.
В пареньке, протиснувшемся вперед, Веденин сразу узнал лихого прыгуна, с которым столкнулся на лестнице. Впрочем, сейчас лихости не было. Кто-то даже хмыкнул, заметив смущение паренька. Но пожилая работница, сидевшая на первой скамейке, ласково сказала:
— Говори, сынок! Говори!
— Я на заводе недавно, — начал Тимохин, словно обращаясь к ней одной.
И замолк, совсем растерявшись. Но работница повторила:
— Не тушуйся, сынок. Говори!
