Однако Павликову не удалось продолжить. Забыв о своей показной рассудительности, словно перед дракой выставив левое плечо, снова выскочил Дорофеев:
— Шельмовать вздумал?.. Не выйдет! Нет у вас свидетелей!
Секунду до этого у Веденина и в мыслях не было просить слова. Желание вспыхнуло сразу, непредугаданно.
Дорофеев что-то еще выкрикивал, еще шумели его дружки... Приподнявшись, Веденин встретился взглядом с Базыкиным, и тот кивнул, ничем не выразив удивления:
— Тише!.. Послушаем нашего гостя: Слово имеет товарищ Веденин.
Веденин прошел вперед среди заинтересованных взглядов. Промелькнула спина Дорофеева — он так поспешно возвращался на место, будто ему хотелось скрыться.
— Возможно, товарищи, вас удивит, что я беру слово... Я тоже хочу ответить Дорофееву. Он сейчас заявил, что против него нет свидетелей. А ведь это не так. В тот день и час, когда Дорофеев явился к Власовой, я тоже пришел навестить новую свою знакомую. Правда, начала разговора не слыхал, но я свидетель издевательских слов: «Думаешь, только тем народ и дышит, как бы план заводской перевыполнить?.. Держи карман шире!» Когда же Власова наотрез отказалась от сговора, Дорофеев пригрозил, что будет мстить.
— Брехня! — раздалось в ответ. Кругом зашикали.
— Но я хочу сказать не только об этом... Час назад я вместе с товарищем Гавриловым шел по цеху. И, признаться, позавидовал Илье Трофимовичу. Позавидовал, что для него цех является родным домом, а для меня... Разве я здесь не посторонний, случайный прохожий?.. Так мне думалось. Вижу теперь, это были ошибочные мысли!
На мгновение умолкнув, Веденин снова встретился со множеством устремленных на него глаз.
— Я живописец. Краски, кисти, холст — вот мой материал. Впрочем, не так. Материал моего труда — жизнь, наша жизнь... Я немолод. Много где побывал, многое видел. А все же знаю одно — только теперь начинаю жить. Только теперь, когда радость сознательного труда становится всеобщим достоянием. Когда кончается вражда человека с его трудом. Когда в труде находит человек красоту. Когда Власова с презрением смотрит вслед Дорофееву: «Как же можно не по-человечески жить?»... Нет, я не чувствую себя среди вас посторонним. Мы стремимся к одному — к жизни, которая, как крутая волна, смывает косность, корысть, себялюбие, двурушничество... Чем дальше в море, тем чище вода!.. И в нашем труде — труде живописцев — еще имеются людишки, которые пытаются подстричь жизнь по низенькому своему росту... Принизить пытаются жизнь... Мы, советские художники, так же жестоко будем бороться с этими людишками, как вы даете сегодня отпор Дорофееву!
Возвращаясь на место среди глубокой тишины, Веденин чуть не столкнулся с девушкой, решительно прорвавшейся к столу президиума.
— А я так скажу... — начала она, задыхаясь от волнения. — Прав товарищ художник. Пора нам освободиться от Дорофеевых. Нельзя, чтобы воздух поганили!.. Ты меня выслушай напоследок, Дорофеев. Не ты ли подговаривал против Власовой клевету распускать? Не ты ли стращал, что житья не будет, если крылья ей не подрезать?.. А без крыльев можно разве жить?.. Какой же ты... какой ты ползучий!
И, негодующе махнув рукой, Тася Зверева обратилась к Ольге:
— Еще раз, при всех говорю — прости!
Только теперь Базыкин предоставил наконец слово Власовой:
— Дорогие товарищи!.. Что мне сказать после Тимохина, после Павликова, после Зверевой? Что сказать после Константина Петровича Веденина?.. Тут Дорофеев говорил, будто втихомолку работаю, о своей только выгоде забочусь. Верно, не хотела раньше времени колокольный звон затевать. Но уж если зашел об этом разговор...
Ольга шагнула вперед, вплотную к первому ряду. А в самом заднем ряду, словно догадавшись, что собирается она сказать, поднялся Гаврилов. Поднялся и кивнул, будто заранее одобряя ее слова.
— Обещаю! — звонко прозвучал голос Ольги. — Дней через десять, самое позднее — через полмесяца... На своей, на шестнадцатой детали буду давать двести процентов!
И повторила среди изумленных возгласов:
— Двести процентов!
Возгласы не замолкали. И тогда, вскинув руки, воскрешая в памяти девушку, вырвавшуюся вперед, Ольга твердо произнесла:
— Хочу работать, как Стаханов!
— Одного опасаюсь, — сказал Гаврилов, прощаясь с Ведениным возле проходной. — Полмесяца. Больно короткий срок.
Но Ольга (она и Семен стояли рядом) горячо возразила:
— Почему же короткий? Справлюсь!
— А то как же! Слово дала — в точности обязана сдержать.
Попрощавшись, Веденин двинулся вперед по набережной. Над ней студеными порывами проносился ветер. Падал дождь, мелкий и неслышный. Все кругом торопило скорее укрыться за теплыми стенами. Однако мимо трамвайной остановки Веденин прошел, не замедляя шага.
Он шел и думал: что же было самым важным в этом совещании?.. И ответил: люди, содружество людей!
Тут же вспомнил свой эскиз — тот первый эскиз, который отверг Рогов. Да, это были лишь дальние подступы. Лишь отвлеченная мысль, еще не воплотившаяся в плоть и кровь, в живое человеческое лицо.
